Линдон Ларуш

О ДУХЕ РОССИЙСКОЙ НАУКИ

29 октября 2001 г.

Данный текст представляет собой сокращенный вариант доклада, подготовленного для Международной научно-практической конференции «Реализация ноосферной концепции в XXI веке: Миссия России в сегодняшнем мире» (27-28 ноября 2001 г., Москва).

Из числа понятий, выработанных существующими культурами, одно вызывает наибольшее благоговение: то, что выражается используемым должным образом словом «дух». В тех случаях, когда это слово применяется для обозначения сущности той науки, которая представлена именами Кеплера, Лейбница, Римана, или тогда, когда оно употребляется мною, оно обозначает некоторую уникальную качественную характеристику существования. Оно обозначает определенную качественную характеристику существования, которая воздействует на существование неживых и живых объектов и испытывает их воздействие, но не выводится из характеристик, относящихся к областям неживой или живой природы или к ним обеим вместе, и не принадлежит к этим областям.

В истории развития физической науки в России и на Украине это научное представление о существовании особого рода духовных отличительных характеристик должно быть отмечено в работах геобиохимика Владимира Ивановича Вернадского. Вернадский определяет принцип существования, выраженный тем, что он называл ноосферой, с позиций строгого научного метода. Для достижения этой цели он опирается на строго научное понятие о существовании такого рода, используя тот же самый метод современной экспериментальной физической науки, который его предшественник и учитель Дмитрий Иванович Менделеев использовал в своем открытии так называемой Периодической таблицы.

Как я неоднократно объяснял ранее, мое собственное определение того, что Вернадский назвал ноосферой, не основывалось на его работах. В 1948 - 1953 гг. я пришел к такому пониманию уникального места, занимаемого человеческим индивидуумом во Вселенной, которое, как оказалось, в значительной мере соответствовало понятию, разработанному Вернадским, но было получено, исходя из другой отправной точки, и включало в себя некоторые существенно иные выводы.

Конкретно, один из отличительных моментов, свойственных исключительно моему собственному подходу, состоит в том, что он дает строгое представление о том, какой именно смысл нам следует вкладывать в то определение «духа», которое мы должны принять при использовании этого термина в рассуждениях, относящихся к физической науке. Здесь, определяя ключевую особенность стратегической роли России в нынешней мировой кризисной ситуации, в качестве «точки опоры» для того, чтобы обрисовать предлагаемую политику, я кратко изложу подход, основанный на моем собственном оригинальном вкладе, поскольку этим будет дана более адекватная оценка работы Вернадского, необходимая для характеристики того духа, который должен руководить формированием политического курса российского и других правительств сегодня. Я подчеркиваю стратегико-экономическую значимость для самой России взгляда на разработку Вернадским понятия ноосферы как на отражение более глубокого внутреннего смысла того метода, типичным выражением которого являются основные открытия Менделеева.

История как геометрия

В то время как пределы возможной поведенческой адаптации нижестоящих живых существ ограничены так называемыми «генетическими» характеристиками конкретных видов и пород, человечество занимает особое положение как единственный вид, способный изобретать и реализовать на практике культурные характеристики, подобные генетическим, отличающие какую-либо данную культуру и данную стадию ее развития от других. Эти отличительные признаки напоминают нам о процессе порождения Периодической таблицы, которая относится как бы к сфере неживой природы, или об эволюционном возникновении новых классов и видов в биосфере. Эти сознательно производимые перемены, касающиеся достаточно конкретных типов добровольно выбираемых характеристик поведения людей или целых культур, следует сравнивать с выбором новой, четко отличающейся от других, системы «определений, аксиом и постулатов» синтетической физической геометрии, – например, у Бернхарда Римана.

Чтобы понять экономические процессы и политические категории национального или иного частногруппового интереса, нужно, – как я это делая сейчас, – рассмотреть следующий ряд перемен как обладающий тем «аксиоматическим» качеством, которое я только что охарактеризовал.

С начала XX века Россия перешла от царистской к номинально коммунистической и далее к так называемой «либеральной», «постмодернистской» разновидности политической экономии, а сейчас она подходит к некоему, еще не определенному, выбору той или иной формы пост-либеральной, пост-постмодернистской экономики. Этот специфически российский опыт «перекрывается» с последовательностью решающих перемен, произошедших после 1945 года в мировой экономике, взятой в целом.

На протяжении периода 1945 - 2001 гг. преобладающая система отношений в мире в целом последовательно прошла три фазы развития.

1. С 1945 года до событий 1989 - 1990 гг. в послевоенном мире господствовала определенная система отношений между государствами, система, сочетавшая в себе противоречивые элементы ядерного противостояния и разрядки.

2. За этим историческим периодом последовало возникновение в 1989 - 1991 гг. постсоветского мирового порядка, в котором англо-говорящие финансовые державы-рантье планеты прилагали усилия к установлению, согласно их замыслам, никем не оспариваемого имперского правления в мировом масштабе.

3. Сейчас, примерно через десять лет после крушения советской державы, мировой порядок 1989 - 2001 гг. претерпевает процесс дезинтеграции под воздействием глобального кризиса существующей ныне в мире «глобализованной» разновидности сформировавшейся после 1971 года международной валютно-финансовой системы, – кризиса разложения системы, вызванного самой этой системой.

Хотя исход этого ныне ускоряющегося всемирного финансового коллапса еще не предопределен, определенные проблемы, поставленные этим кризисом, уже ясно видны.

Россия должна принять на себя новую роль в истории в предстоящий период.

В случае, если Россия успешно выберет и усвоит себе функционально действенную национальную идентичность, роль России в физической науке станет ключевым моментом в ее экономических и иных связях как в пределах Евразии, так и во всем мире. Поэтому необходимо внести ясность в вопрос о научном миссии России, о ее месте в новом научном и связанном с ним экономическом развитии мировой экономики в целом. Это понимание новой миссии России должно стать общим для группы стран, которая примет на себя ведущую роль во всемирном масштабе.

В контексте ряда последовательных «евроазиатских» инициатив бывшего премьер-министра России Примакова и президента Путина, направленных на сотрудничество в масштабах Евразии в интересах экономического прогресса и всемирной безопасности, я выдвигаю свое понимание той особой миссии в науке, которую история ныне предлагает России на предстоящие десятилетия.

Если мы обратимся к прошлому, то ряд наиболее ключевых общих характеристик метода, нашедшего свое выражение в главных открытиях как Менделеева, так и Вернадского, дает возможность представить концепцию «российской науки», наилучшим образом соответствующую той роли, которую Россия должна играть во всемирном научном прогрессе на протяжении предстоящих десятилетий. Это – решающий аспект роли России при любом варианте благоприятного исхода нынешней ситуации, когда вся планета вовлечена в исторический водоворот. Здесь я указываю на важнейшие, с моей точки зрения, составляющие значения той общей связующей линии фундаментального научного прогресса, в развитие которой внесли свой вклад эти два великих ума прошлого. И поэтому то, что я говорю о «духе России», относится к десятилетиям, ожидающим нас ныне.

Исходя из этих соображений, мы должны рассматривать глобальный исторический контекст, в котором находится сегодняшняя Россия, не только с точки зрения надлежащих аксиоматических характеристик открытия и применения универсальных физических принципов, но и в аспекте определенных неразрывных связей, существующих между идеями, относящимися к физической науке, и теми представлениями о социальном и политическом интересе, которые основаны на принципе.

К числу последних относятся также и представления, которыми определяется понимание индивидуумом места, занимаемого его краткой бренной жизнью в непрерывном ряду событий большего масштаба, предшествовавших его смертному существованию и предваряющих будущее. Именно этим чувством «всемирно-исторической идентичности» (или отсутствием этого чувства) управляется «замысел» жизненной роли индивидуума, – по Кеплеру, у которого «замысел» выступает как побуждающее начало, выражающееся в открываемых физических законах.

Суть того чистого результата, которого достигает Вернадский в своем определении ноосферы, заключается в том, что он устанавливает существование процессов, именуемых им ноэтическими процессами сознания, как отражающих соответствующие отдельные классы универсальных физических принципов, каждый из которых отличен от принципов, лежащих в основе фактов, относящихся как к иным жизненным процессам, так и к предположительно неживой Вселенной.

С формальной точки зрения, как открытия Вернадского, так и мои открытия означают два результата. Во-первых, принцип жизни не выводится из редукционистского представления о неживой Вселенной. Жизнь выражает собой новый принцип, чье существование в качестве принципа не связано какой-либо могущей быть предположенной зависимостью с какой-либо аксиоматически допускаемой качественной характеристикой, относящейся к принципу из сферы неживой природы. Во-вторых, аналогично, универсальный физический принцип познания столь же отличен как от жизни как таковой, так и от принципов неживых процессов, сколь и жизнь отлична от неживого. И познание так же изначально присуще Вселенной, как и любая категория принципа, относящегося к неживой природе или к жизни.

Подход Вернадского к теме ноэзиса должен быть сопоставлен с моим собственным приложением лейбницевского, противостоящего кантовскому, понятия познания к вопросу о том, каким образом решающее экспериментальное доказательство принципа включает в себя определение тех технологий, посредством которых производительные силы труда, выраженные в терминах, относящихся к некоторому физическому процессу, увеличиваются в расчете на душу населения и на квадратный километр. Именно через сознательное осмысление когнитивного акта открытия универсального принципа, – как в случае Вернадского, так и в моем, – идея сущности человеческого индивидуума и, как следствие, человеческого рода постигается в качестве научной концепции того, что должно именоваться «природой человека».

Сегодня, выступая с позиций научного метода, мы были бы вправе отождествить гуманистическую концепцию человека с тем качеством человеческого индивидуума, которое Вернадский определяет как ноэтическую функцию. Именно этот универсальный физический принцип, функционально выражающийся в виде особой природы человеческого индивидуума, означает принадлежность человечества к категории, отдельной от зверей и выше их.

Начиная с возникновения в XV веке современной нации-государства, имела место некоторая тенденция к росту населения и улучшению демографических условий жизни, – тенденция, по своим качественным особенностям не имевшая прецедентов в течение предшествующего известного нам периода существования нашего рода. Ключ к этому и иным родственным признакам, характеризующим растущий прогресс условий человеческого существования, – в тех отношениях взаимной зависимости, которые связывают появление современной формы суверенной нации-государства с поощряемой государством, основанной на эксперименте современной практикой открытия и применения универсальных физических принципов.

Возникновение концепции современной формы суверенной нации-государства означало аксиоматический отказ от римских и иных имперских форм. Та концепция человека, которая служит предпосылкой для понятия «общего благосостояния» (или «общего блага»), стала отныне новым установленным принципом права, не признающим и отменяющим все пережитки правовой традиции языческого имперского Рима.

Типичным выражением этих перемен было то растущее значение, которое приобрели тенденции к развитию всеобщего образования, распространяющегося на всех молодых членов общества. Эти тенденции были направлены в сторону методов, часто характеризуемых как классические гуманистические методы образования. Все мои собственные конкретные открытия в области экономики основаны на понимании мною ключевой значимости этих образовательных методов в развитии высшего качества культурной зрелой личности.

Наиболее продуктивно этот момент проясняется путем сопоставления совпадений и различий в этом вопросе между концепциями ноэзиса, принадлежащими мне и Вернадскому.

Открытие тех идей, которые отличают человеческого индивидуума от зверей, начинается с экспериментально определенного онтологического парадокса. Такие парадоксы, опровергающие ранее существующие аксиоматические представления, не могут быть разрешены путем дедукции, – но только посредством некоего духа понимания, для которого Вернадский применял термин «ноэзис», духа, являющегося уникальной функцией суверенных когнитивных способностей человеческого индивидуума. Решения для таких парадоксов, полученные таким образом, именуются термином «гипотеза». Обнаружение решающего экспериментального подтверждения этой гипотезы затем порождает знание новооткрытого универсального физического принципа.

Единственный источник способности человеческого рода к сознательному повышению своей потенциальной относительной плотности населения заключается в открытии таких принципов при помощи данного сократического метода. Именно в накоплении такого опыта открытий, – который воспроизводится при передаче от одного поколения к следующему, переживаясь заново, – мы можем видеть истинные и действенные проявления какой-либо культуры.

По этому пункту я подчеркиваю: для того, чтобы узнать принцип, открытый ранее, необходимо заново пережить опыт первооткрывателя. Такое воспроизведение переживания обычно осуществляется на языке той культуры, в которой происходит это воспроизведение, но результатом становится «мост», преодолевающий различия между нею и культурой, к которой принадлежал первооткрыватель. Таким образом, человек, узнающий такую концепцию через ее воспроизведение в своем сознании, узнает ее «в переводе на язык» того культурного контекста, в котором этот человек живет. Следовательно, значение национальных культур, в надлежащем смысле этого слова, связано с отличительными признаками, определяющими «характеристические мысли», свойственные конкретно данной суверенной нации или стране, подобно оттенкам или иным индивидуальным характеристикам мысли суверенной личности.

Подходящий пример – характер России как определенно евроазиатской страны. Роль, которую Россия потенциально способна играть в развертывающейся ныне истории человечества, должна быть сформулирована, исходя из надлежащего понимания характера России, – в контексте закона «общего благосостояния», – как индивидуальной личности, которой присущи свои замыслы, отличающие именно ее. Россия сможет эффективно действовать как страна в той мере, в какой она сможет направлять и поддерживать свои усилия, руководствуясь правильно выбранным замыслом, согласующимся с ее «личностью» в смысле адекватно определенной качественной характеристики суверенной нации-государства. В определении роли России как «страны науки» выражается существенный, неотъемлемый момент ее природы и ее действенной исторической роли как суверенной национально-государственной «личности» в настоящий момент мировой истории.

2. Глобальное сообщество на принципиальной основе

Вызов в сфере физической экономики, перед лицом которого стоит Евразия, имеет в основном двоякий характер. Во-первых, обеспечение необходимых темпов роста производительных сил труда на душу населения в густонаселенных регионах Азии. Во-вторых, развитие территории и освоение природных ресурсов центра и севера Азии, причем эти территории одновременно станут «мостом», опосредующим принятие крупными центрами сосредоточения населения Восточной, Южной и Юго-Восточной Азии того вклада, который должен быть внесен со стороны Европы.

В своей непосредственной форме наши общие задачи состоят в следующем: а) увеличить поступление современной технологии из регионов, обладающих потенциалом для реализации этой цели, в регионы, которые должны получить в свое распоряжение из внешних источников некоторую решающую долю технологий, необходимую для увеличения чистого продуктивного потенциала населения в целом, в расчете на душу населения и на один квадратный километр; б) реализовать тот огромный объем инфраструктурного развития, который требуется для этого сотрудничества. Для Японии, Западной и Центральной Европы это означает, что с рынками в Азии связаны основные возможности оживления самих этих экономик. Для Азии это означает рост притока технологий, от которых зависит удовлетворение этими странами будущих потребностей своего растущего населения.

Здесь, особенно в центральных и северных районах Азии, мы сталкиваемся с крупномасштабными научными и инженерными проблемами, придающими остроактуальный смысл пионерским работам Вернадского на тему о биосфере и ноосфере. Мы видим аналогичные проблемы в Африке и Южной Америке. Здесь выводы из работ Вернадского обладают первостепенной важностью для формирования политики как (в особенности) России, так и всего мира.

Сегодня единственный доступный путь, позволяющий избежать угрожающего ныне всей планете нового мрачного средневековья, состоит в создании некоторого «сообщества на принципиальной основе», из числа полностью суверенных наций-государств, согласованного с насущными нуждами каждой из этих наций-государств и всех их вместе. Если предполагать, что потерпевший финансовое банкротство сегодняшний мир подвергнется общей реорганизации в связи с банкротством, – будет необходимо создание новой глобальной валютно-финансовой системы, которая в какой-то мере тотально, сверху донизу, вдоль и поперек, заменит все то, что характерно для действующей в настоящий момент системы, основанной на комбинации МВФ - Всемирный банк. Всякий рациональный подход к этой радикальной реформе будет строиться на модели, исходящей из наиболее существенных удачных характеристик бреттон-вудской валютной системы 1945 - 1963 гг., на этот раз – включающей все страны, изъявляющие добровольное желание стать суверенными и равными участниками товарищества такого рода.

Мир без Гоббса

Требуемое сообщество стран на принципиальной основе должно пониматься в терминах следующих четырех принципов:

Во-первых, отношение человечества как вида к Вселенной выступает как функция приложения к этой Вселенной растущей накапливаемой совокупности экспериментально подтвержденных открытий универсальных физических принципов.

Во-вторых, разработка таких совместных открытий и их применение в различных обществах приносит пользу, в родственных формах, всем обществам, участвующим в таком взаимном обмене.

В-третьих, по прямо связанным причинам, в интересах всех и каждого требуется, чтобы вышеупомянутые отношения в своих наиболее характерных моментах были построены на когнитивном, а не дедуктивно-редукционистском подходе.

В-четвертых и в-последних, на более глубоком уровне, степень реализации смысла индивидуальной жизни любого отдельного человека, в принципе, пропорциональна тому, в какой мере через посредство данного индивидуума осуществляется действенное накопление и применение достоверных открытий принципа человечеством в целом. Этим определяется единое содержание подлинного индивидуального интереса, прежде всего, внутри конкретной нации или страны, и далее – в совокупности наций или стран.

Значение этого последнего соображения наилучшим образом иллюстрируется, если принять во внимание его связь с той, нередко ключевой, лидирующей ролью, которую исключительная индивидуальная личность выполняет в истории. Центральным для классической трагедии, – начиная с древнегреческих классических трагедий и далее, включая Шекспира, Шиллера и других виднейших авторов, – является соотношение между трагическим принципом и этой принципиальной проблемой возвышенной исторической роли исключительного индивидуума, – той роли, о которой так прекрасно говорил Фридрих Шиллер.

Это понятие возвышенного указывает на характерную черту человеческого рода, – на черту, непосредственно соответствующую тому самому существенному отличию человечества от зверей, которое связано с понятием ноосферы Вернадского. Это понятие возвышенного выражает универсальный физический принцип, чье место определяется процессом, начало которого лежит в надлежащем онтологическом парадоксе следующего вида.

Экспериментальное подтверждение того, что отношение человеческого рода к биосфере не таково, как отношение других животных, зависит от определенного класса экспериментальных данных: от данных, касающихся того, что я назвал потенциальной относительной плотностью населения. При данных физических издержках, связанных с производством на свет и поддержанием существования типичного человеческого индивидуума с определенными демографическими характеристиками, – чем определяется относительная физическая производительность населения в целом на душу населения и на квадратный километр? Этот стандарт экспериментального доказательства совпадает с тем, что я выделил как качественную суть того решающего метода науки, который применялся Кеплером, Лейбницем, Гауссом, Риманом, Менделеевым и Вернадским.

Производительность не есть свойство генетически предопределенных потенциальных возможностей отдельного человека как биологического существа; она отражает качественную специфику как когнитивного развития индивидуума, так и развития функциональных форм соответствующих социально-когнитивных отношений в обществе.

Способность индивидуума и общества решать проблемы в контексте уже существующих физических условий есть функция накопления памяти о первоначальном или воспроизведенном опыте той духовной работы, в результате которой рождаются подтверждаемые открытия универсального физического принципа. Это накопление памяти последовательных переживаний когнитивного опыта представляет собой не просто коллекционирование отдельных открытий, которые можно было бы рассматривать изолированно друг от друга; нет, речь идет о целостной совокупности – многосвязном многообразии таких принципов, каждый из которых находится в некотором, поддающемся определению, когнитивно-функциональном взаимоотношении с другими. Это многообразие принципов приходит на смену генетической детерминации, определяя эволюционное превосходство, моральное или интеллектуальное, тех или иных культур (подобно видам) над другими, ими превзойденными. Здесь содержится научное понимание идеи прогресса.

Во всех случаях, будь то в реальной жизни или на классической сцене, когда возвышенное вмешательство уводит нацию или страну от гибели, уготованной ей по воле ее господствующих институтов и «общественного мнения», роль исключительной личности является решающей. Именно в этом смысле отсутствие подходящей исключительной индивидуальности в надлежащем месте в надлежащий момент справедливо рассматривается как ключевой фактор любой трагедии – и классической, и в реальной жизни.

Это означает, что самая смертельная опасность для общества происходит от отсутствия таких исключительных личностей там и тогда, где и когда их роль незаменима, – либо от того, что они не сформировались, либо от того, что глупое общество обрекает себя на гибель, не позволив им принять на себя ту роль, которую они должны были бы играть, чтобы общество пережило то безумие, которое оно само навлекло на себя.

Эти примеры из репертуара классической трагедии и из реальной истории, «дистиллированным» выражением которой служит классическая трагедия, указывают на более глубокую и широкую проблему: в чем заключается качественный изъян в развитии населения и национально-государственных институтов вплоть до настоящего момента? Почему потребность в совершенно исключительных личностях-лидерах столь отчаянна, как это имеет место сегодня? Как мы позволили этому случиться с нашими странами?

Вкратце, ответ на этот вопрос носит двоякий характер: с одной стороны, технический, с другой стороны, моральный. В конечном счете, однако, эти два аспекта сводятся воедино.

В этой связи следует сказать, что функция бесконечного прогресса науки и связанных с нею сфер состоит не просто в получении очевидной пользы, которую невозможно получить иными путями. Его более существенное значение связано с исключительной необходимостью того, чтобы способствовать утверждению главенства когнитивного опыта как господствующего образа жизни. Таким образом, в качестве высшего блага в практическом искусстве управления государством выступают не столько сами достижения научного прогресса, сколько отношение к ним как к заслуживающим прославления. Это – прославление того бесконечного, непрерывного прогресса познания, ноэзиса, который и представляет собой высший подлинный «личный интерес» всего человечества.

Сегодня преобладающая форма того извращения, которым больна распространившаяся в масштабах всего мира европейская культура, может быть, в широком смысле, возведена к таким основным источникам современных неомальтузианских культов, как воззрения, разделяемые приверженцами сообщников Сатаны – Герберта Уэллса, Алистера Кроули и Бертрана Рассела.

Эти и им подобные дегенераты, исходящие из промальтузианских аксиом, олицетворяют течение, выражающее традиционные олигархические интересы, которые опираются на два лживых допущения, лежащие в основе их веры. Во-первых, такого рода деятели утверждают, что не существует никакого универсального физического принципа, который не был бы всего лишь описанием некоей «чувственной достоверности» в рамках системы аксиом, относящейся к неживой природе. Во-вторых, современные логические позитивисты и экзистенциалисты также настаивают на отсутствии аксиоматического различия между просто жизненными процессами и процессами когнитивными. Примерами этого являются утверждения о возможности создания человеческого разума в неживой системе или об отсутствии аксиоматического различия между человеком и обезьянами.

Влияние этих кругов на научные и иные интеллектуальные течения академической мысли в сегодняшнем мире выражает степень распространенности морально-интеллектуального вырождения, воплощенного промальтузианским направлением в целом. Эта разновидность промальтузианской идеологии составляет ядро наиболее широко распространенной в мировом масштабе формы сегодняшнего фашизма – той формы, которую коллега Киссинджера Майкл Ледин охарактеризовал как «универсальный фашизм».

Следует отметить, что та степень успеха, которой добились именно эти промальтузианские круги в своей деятельности по внедрению в Советский Союз, является ключевой для понимания того, каким образом вплоть до последнего времени уничтожалась экономика как Советского Союза, так и России после 1989 - 1991 гг. Здесь же – разгадка саморазрушения общества Соединенных Штатов, равно как и Западной и Центральной Европы.

Воздействие этих патологий эмпиризма, логического позитивизма и экзистенциализма часто обнаруживается в курьезных формах, даже среди тех, кто заявляет о своем восхищении Вернадским. Хотя существуют круги, которыми предприняты лживые попытки включить труды Вернадского в нынешнюю разновидность идеологии «универсального фашизма», – основное место в этих попытках занимает создание неофизиократической карикатуры на работы Вернадского, когда жульнически предлагается некоторая нездоровая пародия, заключающаяся в том, что антигуманист и культурный пессимист защищает биосферу от посягательств ноосферы!

Типичным проявлением таких тенденций, действовавших с XIX века и даже более раннего времени вплоть до сегодняшнего дня, является атака на идею прогресса, составляющая главный момент идеологической войны, которую промальтузианские олигархические группировки, чьим центром служит Британская монархия, ведут против современного общества.

Вернадский и прогресс

Значение деятельности Вернадского, особенно для России, имеет два основных идеологических аспекта. Во-первых, она обозначает необходимый руководящий принцип для определения насущно необходимых форм общего экономического прогресса. Во-вторых, в ней выражается практическая политика, которую следует проводить ради нее самой, без необходимости дальнейшего рассмотрения каких-либо приносимых ею практических выгод. С точки зрения первого аспекта, эта политика дает материальные преимущества, без которых невозможно обойтись. Но с точки зрения второго аспекта, она благоприятствует формированию того особенного возвышенного качества морального и интеллектуального развития, от которого полностью зависит, будет ли предоставление таких материальных преимуществ продолжаться в дальнейшем.

Тот факт, что мы можем измерить преимущества, приносимые прогрессом физической экономики, в терминах, соответствующих росту потенциальной относительной плотности населения, не решает важнейшей проблемы формирования политического курса. Такие факты показывают, как происходит прогресс, но не объясняют, почему он должен все время происходить. Это ставит экономистов перед проблемой, аналогичной той, с которой столкнулся Кеплер, размышляя над данными, свидетельствующими о неравномерном движении, которым определяется орбита Марса. Как и почему должен происходить экономический прогресс?

Из наблюдений Кеплера вытекало, что орбита планеты, рассматриваемая как целое, была постоянной и предсказуемой как целое. Но было, по видимости, невозможно определить будущее положение и скорость планеты на основании статистического изучения предшествующих коротких интервалов ее движения. Это стало проблемой, которую впервые решил Лейбниц своим уникально оригинальным открытием дифференциального и интегрального исчислений.

Поэтому Кеплер, по сути, спрашивал: «Каков замысел Творца, управляющий изменениями в ходе неравномерного движения, из которого возникает постоянство замкнутой орбиты?» Сегодня мы знаем результаты изучения Кеплером проявлений такого рода замыслов в Солнечной системе, а также и других его исследований, как экспериментально подтвержденные открытия универсальных физических принципов.

Какова природа физических принципов, определяющих необходимость и возможность непрерывного прогресса в господстве человека над Вселенной? Переформулируем этот вопрос так: каков тот замысел, который человечество должно принять, чтобы обеспечить непрерывно продолжающийся и универсальный характер человеческого физико-экономического прогресса? Ответ таков: практика универсальной политики классического гуманистического образования, в которой опыт открытия универсальных физических принципов, как уже открытых ранее, так и еще неизвестных, обеспечивает состояние ума, выражающее его саморазвитие, которое делает неизбежным дальнейший прогресс.

Для ясности мы должны здесь еще раз подчеркнуть, что для классического гуманистического типа научного образования не существует каких-либо фундаментальных различий в методе между образованием в области физической науки и образованием в области классических художественных форм.

Например, вся классическая художественная композиция и ее выражение в исполнительском искусстве строятся вокруг той роли, которую играет ирония, – и именно та ее форма, которая известна под названием классической метафоры, – способствуя передаче другому когнитивного акта открытия и стандартизируя эту передачу.

Поскольку классическое искусство и искусство государственного управления устанавливают аксиоматические характеристики принятия решений в обществе и обществом, постольку эти аксиоматики приводят к соответствующим физическим эффектам, точно так же, как реализация известных универсальных принципов, относящихся к сферам неживой и живой природы, производит то, что Вернадский называл «естественными телами» биосферы. Более того, эти физические эффекты, вызываемые причинами, лежащими в сферах классического искусства и искусства государственного управления, сами производят физические эффекты, выступающие в качестве объекта исследования, – точно так же, как принципы неживой и живой природы демонстрируют нам такие «остаточные продукты» естественных результатов своего действия, каковыми являются, – как подчеркивал Вернадский, – атмосфера, океаны и почвы.

Именно одновременное развитие индивидуумом своего знания истинных принципов как классического искусства, так и искусства государственного управления, вместе со знанием того, что обычно принято считать универсальными физическими принципами, указывает нам путь к переменам, путь к повышению уровня прогресса общества и человечества в целом.

Наука как двигатель экономики

В том, что касается сферы, обычно рассматриваемой как сфера науки и технологии, должно быть легко понять, что принципиальным первоисточником всякого чистого прироста физической производительности общества является открытие и разработка путей применения универсальных физических принципов. Из опыта любого компетентного университетского преподавания так называемой физической науки известно также, что преимущества открытия универсальных физических принципов узнаются через посредство определенного рода побочного продукта эксперимента, доказывающего принцип, – побочного продукта, обычно именуемого термином «технология».

Таким образом, в большинстве случаев нормальное течение научного и экономического прогресса таково: от высокоразвитого университета, через сочетание педагогического и исследовательского эксперимента, выполнение которого выступает в качестве ведущего компонента деятельности данного университета, – к специальным проектно-конструкторским лабораториям, где проектируются продукты и производственные процессы, и затем – к усовершенствованному производству в широком масштабе.

Таков, вкратце, урок, извлекаемый из опыта успешных проявлений практики современной экономики. Этот урок должен привлечь наше внимание к довольно очевидному следующему шагу – к понятию экономики, двигателем которой выступает наука.

Если мы соглашаемся переориентировать образовательные системы наших стран в соответствии с классическими гуманистическими методами и перспективами и содействовать выбору основных и производных национальных и глобальных задач-миссий в качестве группы целей «переднего края», находящих свое выражение как в деятельности системы образования, так и в потоке государственных кредитных средств, выделяемых на поддержку новых направлений крупномасштабных долгосрочных инвестиций в инфраструктуру, проектирование продукции и производство, – в таком случае мы соберем воедино уроки, вытекающие из предыдущих программ, в которых наука выступала как двигатель экономики, таких, как космическая программа, и построим на этой основе ту национальную и международную политику, которая требуется для преобразования современной экономики в воплощенную форму экономики, движимой наукой и ориентированной на решение задач-миссий.

Если мы предпримем этот шаг, то важность соединения такой направленности на решение задач-миссий с тем подходом к Вселенной, который подразумевается толкованием понятий биосферы и ноосферы Вернадским, определит характеристики нового, «свежего» экономического мышления. Ориентируя на осуществление миссий нашу осмысленную и уверенную деятельность, революционно преобразующую как биосферу, так и ноосферу, мы сделаем следующий большой скачок вперед в наших усилиях по совершенствованию функционирования как современной формы суверенной нации-государства, так и новых форм сотрудничества между такими государствами, ориентированного на решение задач-миссий.

Самое главное – поднять мнение индивидуума о самом себе: с уровня существа, реагирующего на ограниченный хронологический и географический контекст, – до уровня человека, чья сознательная, действенная, в основе своей когнитивная связь с отдаленным прошлым и отдаленным будущим преобразовалась в его собственную личностную самоидентификацию. Личности, возвысившиеся в своем моральном достоинстве до этого уровня, не оставляют себе иного выбора целей, кроме целей далеко идущих; глубина и широта таких личных целей – в их замысле, выражающем приверженность принципу бесконечного человеческого прогресса как самоцели.

Когда мы добьемся того, что все больше и больше представителей нашего молодого поколения примут перспективу, раскрываемую таким когнитивным пониманием смысла их индивидуальных жизней, – тогда мы, наконец, вступим в пору моральной зрелости человеческого рода.

Таково значение общего наследия Менделеева и Вернадского для будущего России.

Перевод с английского Г. Ибрагимова. Полный текст доклада на английском языке доступен на сайте журнала EIR, www.larouchepub.com (Lyndon LaRouche, The Spirit of Russian Science).

К началу страницы