Ход нынешних событий не оставляет камня на камне от иллюзий насчет ситуации в мировой экономике, происходящих от стремления выдать желаемое за действительное. За те несколько месяцев, которые прошли с момента инаугурации Джорджа Буша-младшего, среди руководящих кругов во всем мире все больше и больше тех, кто вынужден признать, что вся планета охвачена системным кризисом, – а не просто циклическими кризисами, как им хотелось бы.

Начиная с финансовых кризисов 1997 года, эти руководящие круги упорно пытались справиться со все более мощными финансовыми и иными катастрофам, – такими, как те, что разворачиваются сейчас в Корее, Японии, Турции, Аргентине и Бразилии. Эти признаки должны были бы уже послужить им предупреждением о том, что нынешний кризис невозможно преодолеть, если рассматривать его как периодический феномен или как результат каких-то отдельных прежних ошибок управления системой. Как это обычно происходит в таких кругах, им пришлось с трудом усваивать эти уроки, – если они вообще способны на самом деле их усвоить.

Сейчас, после самых последних событий, – если не принимать во внимание типичных простаков в Соединенных Штатах, ставших жертвами промывания мозгов со стороны масс-медиа, – все более и более осознается, что, хотя сама мировая экономика может быть возвращена к жизни, существующая валютно-финансовая система спасена быть не может. Непосредственный риск заключается в том, что эта акция по спасению мировой экономики будет возможна только в том случае, если мы достаточно скоро начнем действия, направленные на то, чтобы вырвать с корнем ту сформировавшуюся после 1971 года валютно-финансовую систему, которая сделала неизбежным окончательное крушение нынешней финансовой системы мира.

Мы не должны тратить еще какие-то усилия на то, чтобы спасти саму эту обреченную систему. Мы должны сохранить все наши быстро тающие остающиеся ресурсы, одновременно обеспечивая такое развитие событий, чтобы прекратить функционирование нынешней валютно-финансовой системы до того, как она разрушит экономику и цивилизацию вместе с ней.

Более того: с учетом современного уровня населения мира и темпов катастрофического разрушения средств производства, необходимых для поддержки этого населения, в случае, если эта сформировавшаяся после 1971 года система не будет немедленно отброшена за негодностью и заменена другой, результатом попытки сохранить обанкротившиеся к нынешнему времени мировые валютные и финансовые структуры будет – на поколения вперед – новое мрачное средневековье для планеты в целом.

Непосредственная опасность состоит в том, что, хотя капитаны финансовой и политической власти имеют в своем распоряжении все факты, необходимые для того, чтобы показать им, что этот крах происходит сейчас, – многие из них предпочтут царствование в аду выживанию в таком мире, который не будет управляться их обреченной финансовой системой. Их реакция на кризис – понестись вперед очертя голову, даже если это погрузит мир в пучину военных действий по всей планете или в новую эпоху мрачного средневековья, чтобы сорвать усилия других, направленные на построение альтернатив нынешнему глобальному валютно-финансовому безумию. Они лучше будут цепляться за свой тонущий «Титаник», – несмотря на то, что теперь они знают, что он тонет, – чем уступят свое место за капитанским столом.

Таким образом, в настоящий момент типичным выражением ситуации в мире является тот факт, что сейчас и нынешняя администрация США, и Британское Содружество, и пользующаяся пока небольшим влиянием, хотя и дискредитировавшая себя, фракция «Совета демократического руководства» в демократической партии США – все они еще верны своему истерическому нежеланию признать, что для такого рода политики, какую они практиковали в 2000 году, нет места в будущем нашей планеты, если мы хотим на ней жить[1].

В нынешний момент глобального системного кризиса необходимы радикальные перемены, главным образом, двоякого рода.

Во-первых, мы должны немедленно провести мир в целом через процедуру чрезвычайной реорганизации в связи с банкротством посредством мер, включающих широкомасштабное аннулирование существующих масс долговых обязательств. Такие меры должны быть предприняты с учетом требований принципа общего блага, включенного в преамбулу федеральной конституции США.

Эти меры должны быть настолько решительными, насколько это потребуется, – не только для того, чтобы сохранить непрерывное правильное функционирование правительств, необходимых банковских институтов, промышленности и сельского хозяйства на уровне, требуемом для обеспечения безопасности существующих стран и их нынешнего уровня населения, но и для того, чтобы сразу же инициировать новую волну ускоренного физико-экономического роста. Если такие, представляющиеся радикальными, реформаторские действия не будут предприняты очень скоро, – для США и других стран надежды нет.

Для спасения мировой экономики от быстро надвигающейся ныне катастрофы предлагается доступная, недавно опробованная модель успешной реформы: протекционистская форма системы фиксированных валютных курсов, существовавшей при бреттон-вудской системе 1945 - 1964 гг., включающая контроль над движением капитала и финансовыми потоками. За три десятилетия доказано: все изменения в направлении от этой успешной прежней системы к нынешней провалившейся системе плавающих валютных курсов были чудовищной ошибкой. Единственное, что реально могут предпринять правительства в ответ на чрезвычайную угрозу в нынешней кризисной ситуации, – это использовать тот факт, что бреттон-вудская система 1945 - 1964 гг. работала, в то время как наследовавшая ей система 1971 - 2000 гг. жалким образом провалилась, в качестве отправной точки для сегодняшних чрезвычайных мер.

Во-вторых, мы должны начать определенные реформы, касающиеся того, каким образом устанавливаются физические приоритеты экономической политики в настоящее время и в будущем. В этой связи, – поскольку именно ныне обанкротившаяся мировая валютно-финансовая система должна быть срочно заменена на другую, – мы должны очень внимательно рассмотреть ключевые прискорбные ошибки периода 1966 - 1981 гг., в течение которого самые разрушительные изменения аксиоматики в политике в области физической экономики стали, с одной стороны, реализоваться в США и Великобритании, – и, с другой стороны, отозвались эхом в советской системе, с побочными эффектами, представляющими глобальную угрозу.

Этот доклад посвящен второму из этих двух родов чрезвычайных мер. Я покажу, что здесь принципиальным предметом обсуждения при определении политики должен быть феномен, временами ассоциируемый с используемым экономистами техническим термином «первоначальное накопление».

Предупреждение Львова

В ходе тех же слушаний в комитете по экономической политике парламента России – Государственной Думы, где прозвучало мое свидетельство, академик Дмитрий Семенович Львов выступил с предупреждением против игнорирования длинных волн физико-экономического упадка, – упадка, испытываемого нашей планетой на протяжении последних десятилетий[2]. Потом, когда мне было предложено выступить с кратким заключительным словом, подведя черту под свидетельствами, представленными на слушаниях в тот день, я подчеркнул в своих замечаниях важность выступления Львова и косвенно взял на себя обязательство представить в скором времени в более полно разработанном виде мою собственную аргументацию в поддержку его свидетельства. Этот предмет важен для мира в целом. На последующих страницах излагается моя разработка.

За последнее десятилетие многое было сказано и написано об упадке советской экономики, постигшем СССР и затем постсоветскую Россию, – в последнем случае под влиянием англо-американских монетаристских проходимцев. До сих пор огромная ошибка состояла в том, что слишком мало внимания уделялось тому факту, что события, поразившие сейчас Россию, не могут быть компетентно оценены, если не принимать во внимание более широкий фон ныне ускоренно развивающегося физического коллапса мировой экономики в целом[3]. Чтобы исправить эту серьезную ошибку, мы должны поместить предупреждение академика Львова, сделанное им 29 июня, в исторический контекст (во всей его ширине и глубине) той комплексной сегодняшней кризисной ситуации, которая охватывает не только Россию, но и весь мир.

Ключевой факт, который при любом компетентном исследовании нынешнего кризиса не может быть проигнорирован, состоит в том, что быстро надвигающийся в настоящее время глобальный финансовый крах валютно-финансовой системы мира является, главным образом, результатом примерно тридцатипятилетнего процесса роста взаимозависимости между двумя различными политико-философскими типами экономических систем. Первая из них – упадочная, радикально-монетаристская форма системы МВФ, форма, возникшая в Великобритании при ряде сменявших друг друга правительств, из которых наиболее «выдающимися» были правительства Гарольда Вильсона и Маргарет Тэтчер. Эта упадочная форма была воспроизведена в США благодаря последовательному выдвижению, в порядке реализации «южной стратегии», кандидатур республиканского президента Ричарда Никсона и демократического президента Джимми Картера[4]. Во втором случае речь идет о той совокупности нисходящих тенденций в развитии советской и наследовавшей ей российской экономики, которая проявилась в виде общего тренда на протяжении того же периода.

Рассматривая эту проблему с точки зрения тех событий, которые происходили на Американском континенте и в Западной Европе за время 1945 - 2001 гг., мы наблюдаем суммарный прогресс в послевоенном развитии физической экономики в 1945 - 1964 гг. – в течение того времени, когда политика, введенная президентом США Франклином Рузвельтом, продолжала оказывать свое (все уменьшающееся) влияние на политический курс США и континентальной Западной Европы; но вскоре после убийства президента Кеннеди, последователя Рузвельта, наступил период общего падения, включающий интервал 1967 - 2001 гг. до сегодняшнего дня. На протяжении этого последнего периода параллельный процесс общего нисходящего развития происходил в системе СССР и СЭВ. Эти две конфликтующие системы того времени, отличаясь друг от друга по множеству различных аксиоматических или просто внешних характеристик, тем не менее были взаимосвязаны в такой степени, что краткосрочное и среднесрочное ухудшение характеристик, определявших долговременную внутреннюю силу одной из них, по иронии судьбы, отражалось в виде вторичных эффектов, означавших долгосрочное ослабление другой[5].

Посмотрим, например, на то, как эта ирония судьбы проявилась в том сочетании эффектов, которое оказал на Западную Европу и США коллапс подвергшихся варварскому разграблению физических экономик стран СЭВ и их преемников в 1990 - 2001 гг.

За этот период 1990 - 2001 гг., – наиболее заметно в 1992 - 1998 гг., – со стороны валютно-финансовых систем США и Британского содружества были совместно применены такие же методы разграбления территории Советского Союза до 1989 года и стран – участниц бывшего СЭВ вроде Польши и Украины после 1989 года, как и те, которые использовались пришлыми проходимцами-«саквояжниками» с Уолл-стрит после 1866 года при разграблении территории недолговечной Конфедерации.

Посредством этих «саквояжнических» методов англо-американские монетаристы и их партнеры – российские компрадоры получили громадные физические богатства и финансовые доходы, ограбив экономики своих жертв. В течение некоторого времени, вплоть до окончательного краха уолл-стритовского хеджевого фонда «Лонг-терм кэпитал менеджмент» (“Long-Term Capital Management”) в 1998 году (инициированного российскими ГКО), это разграбление того достояния, которое было накоплено на территории бывшего СЭВ, в сочетании с продолжающимся ограблением Центральной и Южной Америки и Африки, было основным фактором, временно поддерживавшим на плаву экономики Содружества и США, в остальном находившиеся в состоянии затянувшегося средне- и долгосрочного физико-экономического коллапса[6].

Итак, международные валютно-финансовые крахи и кризисы 1997 - 1998 гг. отражали тот принцип, что всякий паразит, чье существование зависит от высасывания жертвы до ее истощения, в конце концов погибнет из-за неотвратимо вызываемого им ослабления жизненных сил его жертвы. Торжествующие хищники 1989 - 2001 гг. – США и Британское Содружество – сейчас идут к своей гибели благодаря тому, что их звериная жестокость истощила все их жертвы из числа стран Американского континента, Африки, Юго-Восточной и Восточной Азии, а также континентальной Западной Европы, Турции и Балкан, – все это в добавление к разграблению бывшей территории стран СЭВ.

Ранее, таким же образом, все последовательно сменявшие друг друга древние империи Месопотамии разрушали себя своими же собственными паразитическими победами. Такая практика, в том числе разграбление откупщиками-ростовщиками великого процветающего халифата Аббасидов, привела к возникновению там пустыни, – от чего этот регион не оправился и до сегодняшнего дня. Так разрушили себя изнутри, в демографическом и иных отношениях, Римская империя и ее византийские наследники, – посредством той же политики, которая привела к истощению выбранных ими жертв[7]. И таким же образом обрекают себя на гибель, – своей романтической имитацией павших империй прошлого, которой они продолжают заниматься и сейчас, – находящиеся под англо-американским контролем международные валютные и финансовые системы сегодняшнего дня[8].

В добавление к этим взаимосвязям между разнообразными взаимозависимыми системами на нашей планете, существует также еще один ключевой фактор общего характера, лежащий в основе надвигающегося ныне глобального коллапса: широкомасштабное внедрение неомальтузианской политики во всемирном масштабе, начиная с пользовавшегося большим влиянием парижского доклада ОЭСР по образовательной политике, принадлежавшего д-ру Александру Кингу (Британия), и последующего создания «Римского клуба» и Международного института прикладного системного анализа в Лаксенберге (Австрия) под влиянием упомянутого д-ра Кинга, лорда Солли Зукермана, Макджорджа Банди и клики адептов «системного анализа» с центром в британском Кембриджском университете.

Эта политика, именуемая неомальтузианской, иногда называемая «экологизмом», означает не что иное, как форму экономического самоубийства путем медленного отравления, чей смертоносный эффект ощущается сейчас, примерно через тридцать пять лет после того, как соответствующие изменения впервые проявились в формировании политики правительств США и других стран.

Общей характерной чертой этого внутреннего экономического коллапса, постигшего после 1967 года, по их собственной воле, наиболее мощные национальные экономики периода 1945 - 1964 гг., стало повсеместное распространение паразитического грибка «системного анализа» в сфере выработки политики ведущих публичных и частных институтов сегодняшнего мира. «Системный анализ» есть лишь другая разновидность той же самой идеологической практики «нулевого экономического роста», которая выражается в неомальтузианстве.

«Энтропийное», по сути своей, влияние прикладного системного анализа представляет собой специфический момент, – ныне носящий глобальный характер, – который характеризует воздействие неомальтузианских идеологических тенденций последних тридцати пяти лет. Ускоренное саморазрушение индустриальных экономик после 1989 года, которому способствует внедрение иллюзий «ученых дураков» насчет «бенчмаркинга»[*], – лишь один из самых вопиющих из множества простых примеров того безумия, которое распространяется под именем «системного анализа»[9].

Если рассматривать свидетельство академика Львова в контексте мира в целом, то ясно, что выделение в каждой из культур, господствовавших в послевоенном мире, двух соответствующих периодов, – периода роста и последовавшего за ним периода упадка, – дает нам увидеть определенные общие характеристики, присущие обеим системам, в остальном отличным друг от друга.

Но мы не должны впадать в типичную «ошибку в построении вопроса» и делать отсюда вывод, что мир погубили валютно-финансовые системы, введенные после 1964 года. Никто не умирает «от самоубийства»; по определению, человек умирает от самоубийства только в том случае, если он добился успеха в своей попытке самоубийства. Не проститутка наградила своего клиента венерической болезнью – его наградило инфекцией его решение воспользоваться услугами этой проститутки. Именно те физико-экономические критерии, в соответствии с которыми современные общества, здоровые в других отношениях, стали, по собственной воле, планировать развитие своих уже существующих финансовых и валютных систем, – и обусловили упадок обеих когда-то господствовавших в мире экономических систем в течение последних тридцати с лишним лет. Когда ученый принимает некоторую очевидно антинаучную математическую догму, – просто потому, что эта догма стала модной, – именно этот специалист, а не просто догма, несет моральную ответственность за произошедшую в итоге катастрофу.

Когда человек совершает аморальные поступки ради того, чтобы его действия соответствовали некоей математической догме, – вина за результат должна быть возложена на аморальность человека, а не догмы. Подобно тому, как обстоит дело с наемным убийцей, заявляющим о своей невиновности на том основании, что «в этом не было ничего личного, я-де просто выполнял задание», – преступление приверженцев «системного анализа» состоит в том, что они приняли решение подчиниться этой ложной догме и при этом аморально пренебрегли теми очевидно ужасными результатами их аморального решения, которые они должны были предвидеть и понимать. Именно это преступление нуждается в исправлении.

Таким образом, ясно видимая причина специфически-характерного различия в физико-экономических тенденциях между периодом чистого средне- и долгосрочного роста 1945 - 1964 гг. и периодом длительного коллапса 1971 - 2001 гг. должна быть увязана с двумя принципиальными изменениями, начиная с принятия «южной стратегии» Ричарда Никсона 1966 - 1968 гг.: во-первых, с монетаристскими методами физического разграбления стран и их народов, и, во-вторых, с внутренним разложением культур, воспринявших смертоносные разновидности явно ведущих к массовым убийствам идеологических концепций относительно физических ценностей – концепций вроде «неомальтузианства», аморальных построений, типичным примером которых является так называемый «системный анализ».

1. «Первоначальное накопление»

Поскольку всякая конкретная социально-политическая система, качественно отличная от других, реагирует на опыт одного и того же рода несколько не так, как общества с другими исторически определенными социально-политическими характеристиками, мы всегда должны рассматривать такие реакции в любой общественной системе, исходя из изучения господствующих в ней идей и ее предшествующей культурной истории. Мы должны затем исследовать взаимодействие этих обществ в свете взаимодействий между их специфическими культурно-историческими характеристиками.

Таковы принципы развития прикладной исторической науки, которые мы должны получить из тщательного изучения классических гуманистических методов в образовании. Таким образом, чтобы понять сегодняшние отношения между Россией и миром, мы должны рассмотреть последовательно сменявшие друг друга царскую Россию, советскую систему и нынешнюю Россию в свете как их исторически эволюционировавшего отношения к миру в целом, так и уникальных, стратегически ключевых характеристик России как специфически евразийской страны.

Итак, я исхожу из этих принципов. Прежде всего, любое рассмотрение сегодняшней России и ее отношений с внешним миром должно учитывать наследие тех обстоятельств, результатом которых стали формирование и внутренняя эволюция советской системы, и воздействие последующего сдвига в сторону той радикально-монетаристской, более или менее «тэтчеристской» формы экономики, которая была узаконена в России где-то в районе 1992 года. Всякий рассуждающий о вопросах стратегии и не учитывающий этих относительно недавних событий, происшедших за последние несколько поколений, скорее всего, сломает себе (в профессиональном смысле) шею из-за игнорирования этих фактов.

Если пользоваться лексиконом современной истории России, – включая наследие Карла Маркса и таких авторов, удачно критиковавших ошибку Маркса в понимании этого предмета, как Роза Люксембург и советский экономист Е. Преображенский[10], – справедливо будет сказать, что «первоначальное накопление» означает некомпенсируемое обращение ранее имевшихся ресурсов на текущее потребление. При любом корректном употреблении этого технического термина он означает расходование для текущего физического потребления ресурсов, взятых либо из природных запасов, либо из предшествующих форм вложения физического капитала, либо из обоих источников вместе, – включая сюда и те вложения, которые материализуются в виде образования и классических форм художественной культуры. Это тем самым подразумевает, что для достижения экономического успеха нужно рано или поздно произвести «дозаправку» физической экономики, чтобы компенсировать «заимствованное» у нее в порядке «первоначального накопления». Чистое («нетто») «первоначальное накопление» означает, что уже в среднесрочной перспективе снижение качественного и количественного уровня общей совокупности вычерпываемых ресурсов порождает тенденцию к снижению показателей функционирования физической экономики, – показателей, которые могут быть измерены в расчете на душу населения, на квадратный километр и в терминах демографических характеристик.

Поэтому в расчете на долгосрочную перспективу любая находящаяся в здравом уме государственная власть будет стремиться обложить, в той мере, в какой это необходимо, расходование природных ресурсов налогом, чтобы страна получила источник средств для реинвестиций, с целью либо восполнить использованное, либо произвести нечто, функционально составляющее подходящую замену для этих ресурсов, либо возместить снижение уровня ресурсов компенсирующей совокупностью мер, повышающих чистую производительность труда с использованием науки и технологий в качестве движущей силы.

Аналогично, всякая здравая в смысле выполнения своих функций государственная власть будет также прямо или косвенно облагать экономику налогами в объеме, необходимом для приобретения ресурсов, которые обеспечат восполнение или замену израсходованного или усовершенствование обесцененного капитала в сфере как базовой экономической инфраструктуры, так и средств производства. Всякая власть, безрассудная до такой степени, чтобы не делать этого, обрекает свою страну на упадок в долгосрочной перспективе и в конечном счете на крушение от истощения – и все это из-за «первоначального накопления»[11].

Для разрешения тех вопросов, постановка которых подразумевается данными соображениями, мы должны при любом обсуждении формирования экономического курса России помещать предмет дискуссии в соответствующий исторический контекст, – то есть рассуждать в терминах того, какие ответные действия Россия предпринимает в такого рода делах, иначе говоря, в терминах исторически характеризуемого сопоставления трех основных господствующих, исторически сформировавшихся социально-экономических систем в рамках распространившейся по всему миру современной европейской цивилизации: советской, американской (скажем, «гамильтоновской») и их общего противника, именуемого либо «монетаристской», либо «либеральной» системой[12]. Последняя – это та британская система «Адама Смита» и др., которую осудил президент Франклин Рузвельт, предупредив премьера Уинстона Черчилля о том, что после войны США не допустят, чтобы мир опять управлялся методами, заклейменными Рузвельтом как «британские методы XVIII века». К сожалению, Рузвельт умер, не успев осуществить бóльшую часть предполагавшихся им перемен.

В этой связи для обсуждения взаимодействия между этими тремя исторически «соперничавшими» системами мы должны ввести в рассмотрение еще один спорный, но тем не менее важный мотив, основанный на терминологии Маркса: тему «фиктивного капитала (накопления)». Термином «фиктивное накопление» я подчеркиваю факт подмены чистого («нетто») роста чистого физического объема производства – совершенно номинальными финансовыми или равнозначными им понятиями дохода (такими, как учтенный объем финансовых вложений в недвижимость, стимулируемых использованием заемных средств) или же ценовым пузырем на рынке обычных акций. Пример – недавно лопнувший мошеннический пузырь «новой экономики» 1995 - 2000 гг. Страшный пример – нынешний грозящий взорваться пузырь ипотечного кредита в Соединенных Штатах. Чтобы должным образом описать масштаб темы, обращение к которой подразумевается этими моими вступительными замечаниями, мы должны также упомянуть о работах двух из наиболее выдающихся фигур в Советской России 1918 - 1945 гг.: экономиста Николая Кондратьева, чье имя связано с понятием «длинных волн», и основателя биогеохимии В. И. Вернадского[13].

Имея в виду указанную цель, я сосредоточусь на поучительном примере аксиом, лежащих в основе формирования политического курса в период после 1966 - 1971 гг. – во время «длинной волны» экономического и морального упадка, обусловленного разграблением предшествующих вложений капитала в базовую экономическую инфраструктуру и производственные мощности экономики США. Затем я рассмотрю более общее применение соотношения между глобальными эффектами «первоначального накопления» и системными (а не чисто циклическими) аспектами ныне быстро надвигающегося физического коллапса экономики планеты в целом.

В данной связи мною будет вновь принята во внимание текущая политическая актуальность работ Вернадского применительно к роли «первоначального накопления», в соответствии с тем, как этот предмет должен рассматриваться в пределах науки физической экономики. Отдавая должное тому факту, что часть той дискуссии о роли понятия «энергии» в работах Вернадского, которая последовала за моим выступлением 28 июня в московском Физическом институте (ФИАН) им. Лебедева, посвященным непосредственной актуальности этих работ, имеет отношение к предмету, я укажу на место этой дискуссии в институте в конкретном контексте истории России. Сейчас я начну с соответствующего краткого изложения моего личного отношения к концепции ноосферы Вернадского[14].

В чем я согласен и в чем расхожусь с определением ноосферы Вернадским

Мои собственные оригинальные открытия в науке физической экономики были сделаны в 1948 - 51 гг. в результате моей работы, имевшей целью опровергнуть радикально-позитивистское лжеопределение «информации», данное профессором Норбертом Винером[15]. Тогда я атаковал аргументацию Винера теми же средствами, которые я усвоил годами раньше, во время моей юности, для отстаивания понятия монадологии Готфрида Лейбница против «Критики чистого разума» Иммануила Канта. Из моего настоящего доклада должно быть видно и, соответственно, принято во внимание, что моя позиция относительно противостоящих друг другу методов Лейбница и Канта, центральным для которой является вопрос о монадологии, сохраняла свое значение в качестве отправной точки всего моего интеллектуального развития и связанной с ним работы со времен моей юности.

Поэтому, приступая к опровержению винеровского обмана, я с самого начала уже был убежден, что попытка проследить первоисточник жизни внутри аксиоматически неживых процессов есть очевидный эпистемологический абсурд[16]. Однако, отчасти из-за увиденного мной изъяна в том, каким образом Вернадский определяет воздействие научного открытия на отношение человека к экономике страны, его работы по данному вопросу о ноосфере не играли функционально значимой роли в процессе первоначальной разработки мною собственных открытий в те ранние годы моей работы[17].

Тогда же, в 1952 году, я пришел к выводам, увенчавшим мое опровержение работ Винера и фон Неймана по вопросам физической экономики; я тогда подошел к тому, чтобы принять квалификационную диссертацию Б. Римана в качестве единственного подходящего стандарта для определения внутренних характеристик того, что Вернадский называет ноосферой. Таким образом, в то время как в последующие годы я неизменно высоко оценивал прекрасное применение Вернадским методов экспериментальной физической науки, я одновременно подчеркивал, что не может быть иного компетентного подхода к отношению индивидуума к природе в ходе исторического социального процесса, кроме как с позиций принятия римановского понятия анти-евклидовской физической геометрии в качестве «стандартной точки отсчета» для установления того социального процесса, в рамках которого находит свое подлинное место функционально действенное отношение сознания индивидуума к природе[18].

Тем самым я подчеркиваю, что индивидуальный первооткрыватель действует в отношении природы не как поддающийся изоляции индивидуум, но лишь посредством воздействия на социальный процесс, внутри которого этот первооткрыватель занимает некоторое место[19]. Именно этот социальный аспект проблемы, аспект, олицетворением которого служит образование в его подлинном назначении, требует подхода, предлагаемого римановской физической геометрией. Именно на этом ключевом пункте основывалась моя работа, как в период 1948 - 1953 гг., когда был сделан первоначальный ряд моих открытий и связанных с ними разработок, так и сейчас. Именно этот подход привел меня к принятию геометрии Римана в качестве той рамки, в которой получили свое место мои собственные открытия.

Таким образом, – хотя я признаю разработку Вернадским его концепции ноосферы и восхищаюсь ею, – его понимание когнитивного отношения индивидуальной личности к биосфере было недостаточным постольку, поскольку аксиоматически оно представляло собой крайне упрощенное выражение отношения между индивидуальным первооткрывателем и реализацией благих последствий открытия; оно не соответствует моему собственному понятию о характеристических социальных процессах, определяющих то, что было названо им ноосферой, поскольку я выработал свою точку зрения, исходя из другой отправной точки, через посредство моих собственных открытий в физической экономике[20]. Решающее значение этого различия должно стать яснее в ходе дальнейшего изложения в настоящем докладе.

Позднее, однако, в своем письме 1973 года, инициировавшем создание научного учреждения, которое позднее стало известно под именем «Фонда энергии термоядерного синтеза» (“Fusion Energy Foundation”), я подчеркнул, что мои коллеги должны включить в рассмотрение концепцию ноосферы – биосферы Вернадского, отведя ей подчиненное место по отношению к разработкам, составившим мой собственный оригинальный вклад в развитие физико-экономической науки. С тех пор представляемые мною организации всегда придерживались данного определенного взгляда на то ключевое место, которое занимают работы Вернадского в рамках, задаваемых наукой физической экономики.

Впоследствии, начиная с моего выступления в Берлине 12 октября 1988 г., эта точка зрения получает намного большее практическое значение в задании целевых ориентиров, ныне определяемых программой евроазиатского сухопутного «моста», в которой решающая роль придается качественным, крупномасштабным изменениям в функционировании биосферы[21]. Здесь более полно раскрывается то, насколько важна работа Вернадского для науки и практики физической экономики, как и для решения более общей задачи возрождения столь нужного ныне не-редукционистского подхода в биологической науке.

Центральным моментом и отправной точкой моей критики, направленной против явного жульничества Винера (и также против бредовой стряпни Джона фон Неймана вроде «системного анализа» и «искусственного интеллекта»), было, как я уже отметил, то, что уже ранее, с середины моей юности, я соблюдал верность точке зрения монадологии Лейбница – в противоположность отупляющему, по сути, редукционизму знаменитых «Критик» Иммануила Канта[22]. Рассуждения Винера доводили до крайних пределов наследие как британского эмпиризма, так и неокантианского романтизма XIX века. Передо мной стояла задача: установить тот метод, которым экспериментально демонстрируется, с точки зрения науки физической экономики, то, что генерация достоверных новых открытий универсального физического принципа представляет собой гипотезу, поддающуюся доказательству. Исследование роли прикладных открытий в сфере научного и технологического прогресса как факторов, порождающих рост производительности труда на душу населения, представляется очевидным подходом к решению этой проблемы.

Суть моей аргументации против «теории информации» Винера элементарна. Как доказывал – схожим образом – и Вернадский, вопрос заключается в том, обладает ли человеческий род очевидной способностью к увеличению, по собственной воле, своей потенциальной относительной плотности населения, – какового результата ни один другой вид по своей воле достигнуть не может. Показывается, что такой эффект имеет место только благодаря применению экспериментально подтверждаемых открытий физических принципов к социальной практике. Эти открытия не могут быть выведены статистическими методами, ассоциируемыми с влиянием Эрнста Маха или Бертрана Рассела с такими его приспешниками, как Винер и фон Нейман.

В чем заключается научный метод

Источник губительных последствий любого применения догм «системного анализа» к реальным национальным экономикам – во внутренне антинаучных и, в действительности, шизофренических допущениях, из которых эта догма выводится[23]. Принципиально абсурдное допущение, лежащее в основе «системного анализа», состоит в том, что принципы физических процессов могут быть получены в рамках некоей арифметической по своим внутренним характеристикам системы априорных положений типа той, которая стала результатом контроля Бертрана Рассела над созданием «Оснований математики» Рассела - Уайтхеда. Одним из основных примеров этого специфического вида безумия является объединенное влияние Винера и фон Неймана в том виде, как оно проявилось в основании «Рэнд корпорейшн» и поощрении «системного анализа». Сокрушительное доказательное опровержение доктрины Рассела Куртом Гëделем в 1930 году не является наилучшим из опровержений системного анализа; но оно является потрясающе убедительным формальным доказательством, имеющим особое историческое значение[24].

Основной симптом таких специфически шизофренических заблуждений от имени науки – исключение принципа физического научного открытия универсальных принципов, поскольку такие принципы дедуктивно исключаются из априористских аксиоматических «полных систем», как это и практикуется культами вроде винеровского или фон-неймановского. В вопросе о «первоначальном накоплении» функционально ключевым элементом фактического клинического психоза, заключенного в методах «системного анализа», является истерическое отрицание «системным анализом» акта экспериментально подтверждаемого открытия универсального физического принципа. Это выражается, например, в злобной истерии Бертрана Рассела, направленной против памяти и влияния трудов Лейбница, Гаусса, Вильгельма Вебера, Римана и других, и проявляется также у всех, кто стоит на стороне Рассела, – скажем, последователи радикального эмпирика Эрнста Маха выражали ненависть подобного же рода по отношению к Максу Планку.

Поскольку всякий долговременный физико-экономический прогресс общества зависит, – в том числе, но также и абсолютно, – от таких открытий универсального физического принципа, попытка исключить фактор открытий данного рода из формирования экономической политики обязательно ведет к «энтропийному» упадку и, в конечном счете, к разрушению любого общества, усваивающего себе тот (ныне принявший эпидемический характер) вид душевной болезни, который выражается в «системном анализе» и соотносящихся с ним построениях.

Следовательно, именно по этой причине сегодня, в нынешней практике, любая компетентная экономическая политика начинается с опровержения и отказа от «системного анализа» и соотносящихся с ним концепций[25]. Это означает, что в любом серьезном исследовании сегодняшней мировой экономики мы должны в качестве отправной позиции определить и заявить принцип открытия и социально детерминированного применения экспериментально подтверждаемых открытий универсального физического принципа.

Кратко это определение выражается следующим образом.

При успешном проектировании экспериментов, ведущих к подтверждению новооткрытого универсального физического принципа, мы в состоянии указать те особенности нашего проекта, которые являются уникальными для проверяемого принципа при данном выборе средств. Эти особенности таких успешных экспериментов, подтверждающих принципы, полезно именовать «технологиями». Их нужно назвать «технологиями», чтобы отличить такие моменты, производные по отношению к открытию принципов, от самих соответствующих универсальных физических принципов. Именно в применении этих технологий к проектированию практической деятельности в сфере производства и в связанных с этой деятельностью областях непосредственно выражается то, каким образом открытие универсального физического принципа порождает физический потенциал для сознательного увеличения потенциальной относительной плотности населения человеческого рода.

Адекватное определение универсального физического принципа выводится из сократического метода, пользуясь которым, Николай Кузанский заложил основания современной европейской экспериментальной физической науки в работе «Об ученом незнании» (“De Docta Ignorantia”) и в последующих сочинениях на ту же тему. Путем применения классического платоновского метода «ученого незнания» (docta ignorantia), иными терминами описываемого в науке как «совпадение противоположностей» Николая Кузанского и “Analysis Situs” («анализ положения») Лейбница, эта классическая модель распознается в первоначальном, уникальном открытии принципа всемирного тяготения признанным последователем Кузанца Иоганнесом Кеплером. Именно эта работа Кеплера, будучи исчерпывающей по своему внутреннему смыслу и одновременно надлежащим образом стимулируя движение в желаемом направлении, означала создание современной математической физики.

Иными словами, все типичные открытия универсальных физических принципов появляются как решения четко определенных парадоксов, опровергающего ранее признанные аксиоматические допущения относительно принципов, которым подчинена Вселенная. Опровергаемые допущения либо представляют собой откровенно ложные утверждения, либо выступают в виде положений, где упущен из виду какой-либо универсальный принцип, который должен приниматься во внимание, либо (нередко) включают сочетание обоих типов ошибочных допущений.

На языке этой современной экспериментальной физической науки, которую характеризуют фигуры таких открытых последователей Кузанца, как Лука Пачиоли, Леонардо да Винчи, Кеплер, и уникальное в своей оригинальности открытие дифференциального и интегрального исчисления Лейбницем, типичный метод определения такого парадокса с последующим нахождением его решения состоит в том, чтобы изложить взаимно противоречивые элементы экспериментальных данных в терминах (геометрической по характеру аксиоматики) математической физики, выражающей те допущения, в контекст которых эти парадоксальные данные помещаются для изучения.

Принадлежащее Ферма определение наискорейшего по времени пути, – в противоположность наикратчайшему по расстоянию, – служит, вероятно, самым простым и самым лучшим вариантом стандартного классического педагогического образца для подобных построений. Другой возможный выбор педагогического стандарта из числа наилучших – доказательство Кеплером того факта, что положение и скорость Марса на орбите в некоторый заданный момент времени в будущем не могут быть найдены статистическими методами Коперника, Браге и других[26]. Благодаря таким открытиям, как сделанные Кеплером и Ферма, мы имеем современное понятие открытия и доказательного подтверждения универсального физического принципа, отправной точкой для которых является четко определенный онтологический парадокс. Лейбниц и его последователи использовали для характеристики этого класса парадоксов термин “Analysis Situs”. Кеплер в своем открытии всемирного тяготения определил эти принципы как выражение универсального замысла, существующего вне заранее установленных исходных положений какой угодно «закрытой системы» допущений в математической физике.

Для целей, связанных с темой «первоначального накопления», сравним использование научного метода Кеплером и Вернадским.

Путем применения тех же самых принципов открытия в экспериментальной физической науке Вернадский определил данные, характеризующие универсальный принцип жизни. Это означало, что жизнь выражает принцип, который не мог бы возникнуть путем некоего развития внутри области аксиоматически неживых процессов. Тот же метод Вернадский использовал для доказательства того, что ноэзис (познание) не мог бы возникнуть внутри области «не-человеческих» типов живых процессов.

Таким образом, для Вернадского, как и для меня, как и для других соответствующих авторов, известная нам Вселенная состоит из трех, многообразно связанных, но отдельных, экспериментально определяемых классов универсальных физических принципов: относящихся к неживой природе (абиотических), относящихся к живой природе (биотических) и относящихся к познавательной деятельности (когнитивных, ноэтических). Если следовать этому порядку, эпистемологическое значение экспериментальной концепции ноосферы Вернадского заключается в том, что никакой из двух классов универсальных физических принципов более высокого уровня не может быть выведен из какого-либо класса более низкого уровня; но отсюда также следует, что Вселенная в целом настолько «многосвязна», что ни один процесс во Вселенной, подчиняющийся ее законам, функционально не существует вне действенного присутствия, в качестве универсального физического принципа, всех трех категорий принципов.

Вопрос об энтропии

Открытия Вернадского, по смыслу своему, разбивают те воззрения, которые получили широкое признание, превратившись в своего рода современную религиозную доктрину языческого толка в понимании термодинамики. Рассмотрим вновь вышеприведенное определение научного метода в свете упрощенческих аксиоматических допущений по данному вопросу, произвольно введенных Клаузиусом, Грассманом, Кельвином, Больцманом и прочими, а также Винером и др.

Указанные основатели более популярной современной «школьной» доктрины универсальной энтропии во всех своих работах, посвященных теплоте, принимали в качестве предпосылки ту мистификацию, которая получила распространение благодаря влиянию антилейбницевского фанатика Леонарда Эйлера, пытавшегося устранить из дифференциального и интегрального исчислений реальное содержание лейбницевского понятия дифференциала[27]. Тогда, в 1761 году, Эйлер входил в число последователей жившего в Париже аббата Антонио Конти, к тому времени уже покойного (умер в 1749 году), чья сеть салонов, распространившаяся по всей Европе и включавшая в том числе и клику Мопертюи - Эйлера в Берлине, создала – словно из грязи – мифическую репутацию полубожеств как Вольтеру, так и Ньютону. Разработки Клаузиуса и других, в которых предлагались некие софистические рассуждения на тему работы Сади Карно, затем были произвольно экстраполированы Клаузиусом и иже с ним – на основании, главным образом, «авторитета» математических допущений, аксиоматически присущих фальшивому и редукционистскому эйлеровскому представлению дифференциального и интегрального исчисления Лейбница. Так Клаузиус, Грассман и др. заложили фундамент последующей доктрины универсальной энтропии.

Таким образом, мы получили понятия, связанные с так называемыми тремя законами термодинамики, и такие побочные продукты того же процесса, как знаменитые работы Людвига Больцмана и Винера.

В качестве одного из результатов мы имеем попытку ученика Больцмана Эрвина Шредингера низвести аномальные экспериментальные явления жизни до уровня чего-то, свойственного «апериодическим кристаллам». Мистификация «теории информации», состряпанная приспешником Бертрана Рассела Норбертом Винером, была непосредственным продуктом этой безумной доктрины «термодинамики». Деятельность расселовского приспешника Джона фон Неймана, – в частности, связанная с так называемой «теорией случайных процессов», «системным анализом» и «искусственным интеллектом», – из числа шизофренических побочных продуктов того же самого «дельфийского» наследства.

Неизбежными следствиями мистификаций, выдававшихся этими гностиками за науку, являются те популярные ныне фантазии в области молекулярной биологии, в которых утверждается, что живые процессы суть результат эволюции неживых процессов и что, – как провозглашал адепт «системного анализа» фон Нейман, – в конце концов основанная на «теории информации» компьютерная техника создаст роботов, которые понизят статус человека, в некоторой степени, до уровня исчезающего вида.

Всепроникающим следствием такого рода злонамеренных фантазий стало широко распространенное аксиоматическое предположение, что существование субстанции, именуемой «энергией», и эти допущения редукционистской термодинамики – взаимообусловленные реальности. В результате мы имеем, особенно со времени появления «Кибернетики» Винера (1948), известные широко распространенные заблуждения относительно существования феноменов, описываемых в терминах отрицательной энтропии («негэнтропии»), во Вселенной, в которой, как ложно предполагается, повсюду действует универсальная энтропийная тенденция[28].

Таковы были причины, по которым работы Вернадского, приблизительно со времени его смерти в 1945 году, рассматривались некоторыми (например, в кругах «Рэнд корпорейшн» конца 1940-х гг.) как главная научная угроза нынешней постмодернистской версии догмы об универсальной энтропии[29]. Здесь наиболее непосредственно важны следующие моменты.

Если экспериментальные данные, такие, как приведенные Вернадским, показывают, что жизнь есть принцип универсального физического действия, существующий независимо от принципиальных характеристик неживых процессов, – что тогда остается от претензий редукционистских термодинамических представлений об энергии на универсальность? В аналогичном смысле, как я показал, познание есть в действительности универсальный физический принцип, обнаруживаемый лишь среди человеческих существ. Если доказано, что принцип познания представляет собой физически эффективный генератор антиэнтропийной организации в отношении человека к Вселенной, – что есть тогда «энергия» и где она?

В свете свидетельств двух последних классов, разум не потерпит эпистемологически абсурдного допущения, отрицающего изначальное, – как бы начиная с любой предположительной «исходной точки» развития Вселенной, – равноправное сосуществование этих принципов, соответствующих неживым, живым процессам и когнитивному действию. Лишь голос помраченного сознания мог бы высказать предположение, будто нечто может реально существовать в качестве Вселенной «до» или «вне» многосвязной совокупности этих трех категорий универсальных физических принципов. Эти соображения обязывают нас рассмотреть следующие положения, вытекающие из данного взгляда и касающиеся математической физики в целом.

Если, таким образом, всякое экспериментально подтвержденное открытие универсального физического принципа, – в качестве проявления того, что было названо Кеплером в его «Новой астрономии» замыслом Вселенной, – функционально представляет некоторое независимое физическое «измерение» многомерной Вселенной, то какого рода геометрия должна быть принята за основу для построения компетентной математической физики? Вместо попыток усовершенствовать Евклида, как это делается в неевклидовой геометрии, мы должны выбрать анти-евклидовскую физическую геометрию, которая, как доказывал учитель Гаусса Кестнер, с самого начала взрывает любые выбранные априори определения, аксиомы и постулаты, – что и сделал Риман, последователь Гаусса. Вместо допущения ограниченности физического действия рамками неких заранее заданных, выработанных в «башне из слоновой кости» понятий пространства, времени и материи, – как это происходит на классной доске, – мы должны дать физической вселенной говорить самой за себя, а не голосом каких-либо вавилонских или дельфийских жрецов.

Здесь – существенный момент фундаментального отличия таких последователей Кузанца, Леонардо и Кеплера, как Лейбниц, от таких видных представителей редукционистской точки зрения в математике конца XVIII - XIX вв., как Эйлер, Даламбер, Лагранж, Лаплас, Коши, Клаузиус, Кельвин, Грассман, Гельмгольц и др. Здесь, в отношении геометрии, заключена разница между этими редукционистами и такими противостоящими им французскими научными гениями - оппонентами Ньютона, как Араго, Лазар Карно, Монж, Френель, Ампер и Понселе. Здесь же лежит отличие этих редукционистов от таких выдающихся последователей профессора Геттингенского университета Абрагама Кестнера, как Карл Гаусс, Вильгельм Вебер и Бернгард Риман.

Если мы рассмотрим всю совокупность опубликованных на данный момент сочинений Римана, включая относимые к категории посмертно опубликованных метафизических статей, то мы не сможем исключить вероятность того, что Риман уже исследовал те направления, касающиеся физической действенности познающей мысли человека, которые я раскрыл в явной форме, основываясь частично на собственном осмыслении некоторых следствий из основных римановских работ. Однако, и в том случае, если я буду полагаться только на мое собственное понимание смысла и значения принципиальных трудов Римана, опубликованных при его жизни, – ясно, что римановская концепция полностью анти-априористской физической геометрии (анти-евклидовской физической геометрии, а не просто неевклидовой) демонстрирует нам, как именно следует концептуально рассматривать ту «тройственность» Вселенной, которая вытекает из работ Вернадского.

Таким образом, мы должны, исходя из этой точки зрения, еще раз подчеркнуть: нельзя считать, что Вселенная в целом ведет свое происхождение от некоего примитивного, исключительно неживого начала. Анти-энтропийные качества, присущие как жизни, так и познанию, «запечатлены» во Вселенной уже «с самого начала», а не являются феноменами, проистекающими из некоего неживого источника чисто «энтропийного» типа.

Мы наблюдаем, – что Вернадский и рассматривал в качестве предмета биогеохимии в целом, – развитие биосферы путем формирования образующихся естественным путем материалов и структур, развитие, которое создало природные условия, необходимые для появления определенных классов биологических видов, и т. д. Мы должны вспомнить о том, что факт существования океанов и атмосферы означает важность сознательного поддержания нами этих продуктов действия жизни на нашей планете и указывает на те наказания, которые последуют в случае нашей несостоятельности в данном отношении. Примером служит проблема «первоначального накопления», рассматриваемая в этом контексте. Аналогично, факт существования человеческой жизни может носить универсальный характер как проявление принципа, лежащего в основе познания, но его выражение в виде сознательной жизни, человеческой жизни, – и в первоначальном возникновении человеческой жизни, и в ее продолжении сегодня, – требует, чтобы в ходе предшествующего развития как неживой, так и живой природы на нашей планете появились определенные необходимые предпосылки.

Прогресс человеческой жизни, который может быть измерен многими способами, зависит также от условий, творимых человеком, условий, которые не создавались и не создаются в природе иначе как благодаря человеческой деятельности. Эти условия также должны либо поддерживаться, либо сменяться другими адекватно замещающими их условиями в результате применения человеческой воли. Неспособность справиться с этой ответственностью и определяет политическую проблему «первоначального накопления».

Есть и другая связанная с этим ключевая проблема, которая должна быть рассмотрена, если нам нужно осознать смысл обсуждаемых здесь вопросов, касающихся «первоначального накопления». Помимо тех следствий, которые влечет за собой открытие (как оно совершается отдельным индивидуумом) того, что Вселенная представляет собой многосвязную геометрическую область действия растущего числа открываемых «замыслов», каждый из которых выражается в форме универсальных физических принципов, – есть еще вопрос о социальных отношениях, посредством которых такие «лабораторные» открытия передаются внутри общества. Здесь, в отношении той роли, которую играют социальные процессы, определяемые познанием как таковым, заключено существенное различие между моим определением ноосферы и определением, содержащимся в известных работах Вернадского[30].

1.1. «Первоначальное накопление» и классическое образование

Передача открытия тем или иным индивидуумом универсального физического принципа посредством воспроизведения акта первоначального открытия в самостоятельных процессах познания, осуществляемых другими людьми, образует единственную адекватную, строгую основу для определения того, что должно называться образованием. Надлежащая форма передачи открытий, обладающих решающей важностью для сегодняшнего общества, – хотя бы они и были совершены в далеком прошлом, – есть то, что известно под именем классического гуманистического типа общего образования молодого поколения, чьим воплощением служит знаменитая реформа, проведенная последователем Фридриха Шиллера Вильгельмом фон Гумбольдтом.

Чтобы понять значение концепции «первоначального накопления» в формировании политического курса страны, мы должны взглянуть на экономику в целом, как национальную, так и мировую, встав на точку зрения, включающую в себя такое классическое гуманистическое понимание общего народного образования.

Поэтому в моих работах, опубликованных за последние семь лет[31], я часто использовал усовершенствованную версию педагогической защиты моих открытий, сделанных начиная с периода 1948 - 1952 гг., при помощи определенного рода обращения к прославленному изображению «Афинской школы» Рафаэля Санцио. Здесь я также применю этот педагогический прием.

Это обращение подразумевает концепцию, обозначаемую иногда, в ее классическом использовании, термином «одновременность вечности», которая имеет решающее значение в определении функционального отношения между классическими гуманистическими моделями образовательной политики и научно-экономическими процессами в различных обществах. Прямую связь этого аспекта образования с темой «первоначального накопления» я рассмотрю далее в соответствующем месте настоящего доклада. Сейчас, в данный момент своих рассуждений, я ввожу это определение образования в связи с тем, что оно ближайшим образом касается проблем, которые ставит определение ноосферы Вернадским. Я специально указываю, что это – ключевой аспект концепции ноосферы, который неминуемо окажется проигнорированным, если сосредоточить внимание только на непосредственном отношении индивидуума как такового к ноосфере.

Подчеркивая сказанное выше: в методах физической науки, – в противоположность упорно отстаиваемым ложным допущениям математических формалистов, привязанных к классной доске, вроде Рассела, Винера и фон Неймана, – определение универсального физического принципа возникает всецело вне рамок существовавших до того формальных математических систем. Его характерный первый отблеск возникает, когда мы сталкиваемся лицом к лицу с математически неразрешимым онтологическим парадоксом, отягощающим, под давлением экспериментальных фактов, попытку выразить эти факты на языке, совместимом с уже имеющимся вариантом математической (или выполняющей эквивалентную функцию) системы[32]. Уже упомянутые открытия всемирного тяготения Кеплером и «пути наименьшего времени» – Ферма служат основными «школьными» примерами этого отличительного момента, пригодными для использования в учебных и тому подобных целях.

Единственным решением действительного парадокса такого рода в (обычно так называемой) математической физике является генерация того типа физической гипотезы, которая, как только она экспериментально доказана, составляет новооткрытый универсальный физический принцип. При наличии такого доказательства этот принцип становится функциональным эквивалентом новой физико-геометрической математической аксиомы (согласно римановскому определению физической геометрии). Как можно продемонстрировать (даже оставаясь в рамках среднего школьного образования, при хорошей учебной программе), этот принцип заставит соответствующим образом преобразовать существующую математическую физику, а иногда – радикально изменить наши представления о математике как таковой.

Поэтому уникальное в своей оригинальности открытие принципа всемирного тяготения Кеплером, – в противоположность некомпетентным методам Птолемея, Коперника, Браге и эмпирика Галилея, – составляет образец для всей современной физической науки. Статистические методы, использованные Вернадским для определения жизни в качестве отдельного принципа и для аналогичного определения ноэзиса, представляют собой примеры того же самого принципа, иначе называемого «ученым незнанием», «совпадением противоположностей», “Analysis Situs” или просто сократическим методом.

Этот метод имеет три основных аспекта, и все они оказываются «в фокусе», когда акты открытия и экспериментального подтверждения той или иной правильной физической гипотезы сопоставляются в рамках общего процесса, наилучшим образом определяемого как классический гуманистический тип общего образования. То, на что следует обратить внимание, проявляется, вероятно, наиболее отчетливо, когда в таком образовательном контексте рассматривается урок, который должен быть извлечен из «Афинской школы» Рафаэля.

Всякому открытию экспериментально подтверждаемого универсального физического принципа присущи три безусловные характеристики. Первое: как я уже сказал, онтологический парадокс. Второе: генерируемое когнитивными процессами, происходящими в индивидуальном сознании, открытие выражаемого в виде гипотезы универсального принципа, который привел бы наше понимание Вселенной в соответствие с экспериментальными данными. Третье: решающее значение эксперимента, подтверждающего эту гипотезу как носящую универсальный характер.

Особая проблема, с которой мы встречаемся в каждом таком тройственном акте открытия, состоит в том, что ни один универсальный физический принцип как таковой не существует и не может существовать в виде объекта чувственного восприятия. Такие принципы обладают онтологическим статусом, обозначаемым аллегорией Платона о тенях на неровной поверхности стены пещеры, тускло освещаемой костром. Задача, – подобно тому, как это имеет место конкретно в микрофизике, – в том, чтобы открыть и удостоверить существование того невидимого объекта, который отбрасывает тень. Определения жизни и познания Вернадским оба служат иллюстрациями к платоновскому рассуждению. Итак, функция образования должна получить свое место в контексте ноосферы.

Гилозоическая Вселенная

Установим то место, которое эта проблема научного метода занимает в рамках функционального определения ноосферы. Рассмотрим с этих позиций «Афинскую школу» Рафаэля.

В аргументации Вернадского, относящейся к данным вопросам, соответствующая «тень» принимает форму статистических данных, обладающих решающей значимостью. Здесь, по его словам, он следует путем, проторенным Луи Пастером и другими, в том, что касается установления действительного существования универсального принципа жизни: при наличии живых процессов бывают доступны восприятию определенные типы специфических реакций, в противном случае не встречающиеся (по крайней мере, в статистически значимой степени). С этими феноменами и их смыслом имеет дело раздел науки, именуемый биогеохимией. Я определил принцип универсальной познавательной способности иначе, но по существу аналогично, как отличный от характеристик видов, занимающих, по своим функциональным качествам, системно более низкое положение по сравнению с человеческими существами.

Я подчеркиваю, что я согласен с Вернадским в том, что сравнительно слабые, по видимости, силы жизни с течением времени меняют те формы, которые принимают, казалось бы, более мощные силы неживой Земли. Эфемерные, как кажется, силы, связанные с познанием, с течением времени преобразуют облик всей совокупности сил, действующих и в неживой, и в живой природе[33]. Таким образом, будущее Вселенной формируется посредством вмешательства якобы «слабых сил».

Взгляд на Вселенную, рассматриваемую в совокупности всех своих аспектов, как на нечто онтологически не только неживое, но также и живое, был известен в классической Греции как идея гилозоической Вселенной. Это понятие, уже хорошо разработанное некоторыми классическими греками во времена Платона, привлекло к себе заметное внимание физической науки под воздействием соответствующих открытий Пастера и его последователей. Постоянное внимание к работам Пастера и других со стороны той современной экспериментальной физической науки, которая развивалась в Европе, начиная с XV века, выдвинуло древнюю концепцию гилозоической универсальности на первый план, – по крайней мере, в определенных серьезных научных кругах, – в новой, более мощной и более убедительной форме.

Особая важность соответствующих работ Вернадского и таких его последователей, как Гурвич, связана с тем, что современная научная практика биофизики побуждает нас и помогает нам сосредоточить экспериментальные усилия на природе взаимодействий между живыми и неживыми процессами[34]. Например, экспериментальное изучение биофотонных взаимодействий между живыми тканями, в иных отношениях не воздействующими прямо друг на друга, отражает важнейший общий вопрос, имеющий непосредственное отношение к проблемам «первоначального накопления» в сфере физической экономики[35].

Как подчеркивает Вернадский, воздействие живых процессов на Землю создало биосферу, в которой благодаря продуктам этого воздействия происходило создание необходимых предпосылок, – например, формирование океанов, атмосферы и почв, – для живых процессов более высокого уровня. В данном контексте, взаимодействие неживых продуктов живых процессов, обеспечивая необходимые предпосылки для более высоких стадий эволюции биосферы как целого, выступает в качестве момента, которым подчеркивается ключевой вопрос всей физической науки. Эта картина гилозоической Вселенной, над которой царствует сугубо человеческий принцип познания, лежит в основе любого компетентного исследования проблем «первоначального накопления». И это касается ключевой характеристики предупреждения академика Львова.

Рассмотрим эти понятия жизни и познания в качестве универсальных физических принципов, например, с точки зрения кеплеровского открытия всемирного тяготения. Каким образом в жизненных процессах выражено то, что Кеплер охарактеризовал (например, в его революционной «Новой астрономии») как качество замысла, – то же самое, которое в Солнечной системе определяет регулярность орбит постоянно неравномерной кривизны?

Это использование понятия замысла в работе Кеплера недвусмысленно соответствует тому, что в современной науке со времен Кузанца, Леонардо да Винчи и Кеплера признается в качестве универсального физического принципа, – в том же смысле, в каком Кеплер был первым, кто открыл и охарактеризовал универсальный физический принцип гармонически упорядоченной гравитации. При любом строгом определении термина «наука» мы должны иметь в виду лишь целенаправленные формы действия, которые, будучи открыты и применены, дают человечеству возможность увеличить свою власть, посредством которой оно существует во Вселенной – и в то же время господствует над нею.

Сознательным выражением такого подтвержденного универсального физического принципа служит наше понимание его как нашего собственного преднамеренного, сознательного замысла получить результат, характеристики которого будут конкретно выражать этот универсальный принцип. Иными словами, мы не знаем таких принципов как существующих помимо человеческой воли, вне нашего понимания их.

В том, что мы знаем, выделяются три составляющие. Мы знаем наш замысел получить результат, с которым данный открытый принцип связан в нашем сознании; мы знаем парадокс, который побудил к этому открытию; и мы также знаем тот результат, который получается в ответ на наш замысел в виде соответствующих экспериментальных данных. Если мы будем помнить об этом разграничении, мы избежим многих глупых ошибок, ставших слишком обычным явлением в той области, которую часто рассматривают как «экспертную практику» наших дней. Этот преднамеренный, даже страстный характер замысла, – каковые категории, указанные мною, относятся к страстному волевому побуждению, в отличие от того, что выражается понятием дедуктивного доказательства, – представляет собой ключевой момент, который необходимо постоянно иметь в виду.

Если мы не собираемся совершить грубую ошибку, состоящую в воспроизведении линейных методов «соединения точек», применявшихся Коперником и Браге, мы не можем предполагать, что случайные акты «естественного отбора» позволили живой природе создать ранее не существовавшие предпосылки для более высоких форм жизни. Это – отзвук той же проблемы, которую распознал и решил Кеплер: если бы Вселенная функционировала так, как это подразумевается математическими методами Коперника, Браге и Галилея, Солнечная система никогда бы не смогла существовать. Должен действовать некоторый, по существу своему обнаруживаемый, замысел, «встроенный» в принцип жизни и управляющий «орбитой» гилозоического развития, в том же самом смысле, в котором принцип замысла, воплощенный в кеплеровском Солнце, упорядочивает регулярные орбиты планет[36].

Рассмотрим с этой точки зрения исчерпание хозяйством ресурсов окружающей его среды. Определим с этих позиций ту проблему, которую ставит перед нами «первоначальное накопление». Это требует от нас выделить три категории исчерпываемых ресурсов: а) абиотические характеристики окружающей среды, составляющие необходимые условия для человеческого существования; б) биосфера как необходимое условие для человеческого существования; в) те продукты когнитивного развития общества, от которых зависит продолжение восходящего развития производительных сил труда. Именно к последней из этих трех категорий факторов относится роль образования – и здесь же кроется смысл данного моего обращения к «Афинской школе».

Еще раз сформулирую этот ключевой момент: имеется, таким образом, три вида предпосылок, обусловливающих возможность поддержания человеческой жизни на нашей планете. Во-первых, это существование Солнца и возникновение из этого Солнца Солнечной системы, с ее дальнейшим развитием. Во-вторых, это появление живых процессов, ведущее к развитию биосферы на нашей родной планете. В-третьих, это когнитивное развитие человеческого рода, выражающееся в накоплении открытий экспериментально подтверждаемых универсальных физических принципов.

Это означает, что все реально физически действенное, будь то в области неживых, живых или когнитивных процессов, выражает некий универсальный физический принцип или совокупность таковых принципов. На протяжении последних пяти десятилетий я всегда подчеркивал, что в число этих принципов входят те универсальные физические принципы, которые соответствующим образом ассоциируются с классической художественной композицией (в отличие от романтической, модернистской и постмодернистской). Источником наук государственного управления, таких, как право и история, является воздействие классических типов художественной композиции и исполнения, благоприятствующих развитию способности людей к пониманию.

Выражением этого запаса знания, представленного сохранившими свою жизненность открытиями универсальных физических принципов в сферах неживой и живой природы и классических художественных принципов, служит накопление взаимосвязей между этими тремя категориями универсальных физических принципов, которые, по определению, не существуют в качестве объектов чувственного восприятия. Поэтому для понимания роли образования как фактора, определяющего способность общества продолжать существовать хотя бы на существующем уровне развития его населения, ключевыми являются следующие соображения.

Рассуждения, необходимые для понимания этого предмета, должны исходить из признания того, что, как я только что сказал, ни действительные открытия универсальных физических принципов, ни индивидуальные мыслительные процессы, посредством которых открываются эти принципы, не являются объектами чувственного восприятия или дедуктивного вывода. Акт открытия имеет место только как суверенный когнитивный акт индивидуального сознания – процесс, совершенно «непрозрачный» для чувственно-воспринимающей способности наблюдателя.

Таким образом, в противоположность тому, что утверждает «диалектика практического разума» софиста Иммануила Канта[37], действительное открытие (ноэзис) принципа не может быть передано от одного человека другому непосредственно через восприятие открытия так, как оно фактически было сделано. Это может произойти только путем побуждения другого к верному воспроизведению в его когнитивных процессах (ноэзисе) того акта построения гипотезы в процессе познания, который был совершен сознанием первого. Эта, таким образом ставшая совместным достоянием, концепция приобретает характер истинного человеческого знания, когда она доказана и тем самым познана в качестве конкретно «работающей» в результате эксперимента, удовлетворяющего надлежащим требованиям. В этом заключается платоновский метод сократического диалога.

При любом типе образования, отвечающем надлежащим требованиям, – то есть по крайней мере приближающемся к тому, что именуется классическим гуманистическим образованием, – ученик переживает опыт именно того мыслительного процесса, который привел, например, Архимеда к открытию универсального физического принципа. Приверженность принципу сократической правдивости в том, что касается принятия идей, выражающих принцип, приводит в результате к такому состоянию памяти, которое мы должны признать подлинным знанием.

Что же, – соответствующее тому, что изображено Рафаэлем в виде «Афинской школы», – вызывается таким образом в уме ученика? Многие личности, в большинстве своем не современники, все же живут как суверенные личности, как познающие существа в сознании каждого ученика, вновь пережившего, – то есть персонально воспроизведшего в себе, – соответствующие когнитивные акты открытия принципа, совершенные каждой из этих личностей. Мы должны назвать такой воспроизводимый в памяти опыт живой памятью живых, и притом суверенных, существ. Мы должны поступить так, поскольку, как нам легко вспомнить, то действие, которое породило идею этого принципа в сознании первооткрывателя, живет и выступает в качестве эффективной причины действия, происходящего в живых процессах нашей собственной памяти[38].

Ключевой факт здесь – в том, что такая память есть память о соответствующем акте открытия, совершенном первооткрывателем. Поэтому образ этой личности в чьей-либо памяти – это не «образ» из кино; это образ специфически человеческого действия, – действия, которое может быть выполнено только живым познающим существом. Поэтому воспоминание об этом акте есть живой и «человеческий» объект в памяти вспоминающего. В сущности, в той мере, в какой это воспоминание происходит, сознание вспоминающего воскрешает живую личность первооткрывателя. Соответствующим образом и в соответствующей мере, первооткрыватель вновь оживает в сознании вспоминающего.

То же самое происходит при любом надлежащем исполнении великих классических художественных произведений. Так великий актер классической трагической сцены заставляет жить играемого им на сцене персонажа; этот актер вызывает познающую личность своего героя к подлинной жизни, которая воплощает себя, дышит и мыслит на подмостках.

Человек, получивший такое образование, прилагает к решению проблем, поставленных перед ним его профессией, ресурсы, представленные, соответствующим образом и в соответствующей степени, всеми теми личностями, которые продолжают, названным образом, жить, – в моменты совершения ими их подлинных открытий, – в познающей памяти этого человека. Именно участие в обладании этим историко-когнитивным опытом, уходящим на бесчисленные поколения в прошлое, используется членами современного общества при принятии решений, которые формируют практику нашего времени.

Поддержание и обогащение этого запаса когнитивного знания, как прошлого, так и нынешнего, точно так же представляет собой накапливаемый физико-экономический капитал национального хозяйства, как и инвестиции общества в «осязаемые» средства производства, или усовершенствования инфраструктуры, или расходуемые природные ресурсы. Этот запас когнитивного интеллектуального капитала в действительности является важнейшим видом физико-экономического капитала любого общества.

Таким образом, и чистое («нетто») истощение тех ресурсов человечества, которые обеспечиваются развитием солнечной системы, и подобное же истощение ресурсов, образовавшихся в результате деятельности жизни на неживой Земле, и исчерпание обществом запаса накопленных им открытий универсальных физических принципов, – каждое по отдельности и все вместе представляют три вида «первоначального накопления», угрожающих будущему нашего общества. Мы должны либо возместить соответствующую потребленную нами долю, либо предоставить в качестве замены функционально действенную альтернативу. Таким образом, ликвидация классического гуманистического образования – это не только экономическое бедствие для страны, но и одна из самых смертоносных форм разрушения возможности поддерживать достигнутый уровень человеческого существования, одна из самых злостных форм «первоначального накопления».

Неверно, что индивидуум, действуя в экономическом процессе, именуемом термином «общество», выступает как индивидуум, действующий на основании какого-то отдельного, изолированного индивидуального открытия. Способность совершить такое открытие зависит от того, построит ли ученик в своем собственном суверенном познавательном процессе нечто близкое «Афинской школе» Рафаэля. Живой диалог такого рода личностей, происходящий в памяти, и есть та совокупность суверенных когнитивных процессов, на которую ученик опирается, чтобы вызвать акт прозрения, ведущий его к построению собственных, оригинальных пробных гипотез. Именно через соучастие в реальном переживании такого рода опыта памяти с иными суверенными интеллектами, включая и многих из тех, кто давно скончался, пробуждаются такие прозрения в умах других. Именно благодаря сотрудничеству такого порядка может происходить согласованная деятельность общества по усвоению и использованию открытий.

Индивидуальное открытие универсального физического принципа, таким образом, никогда не применяется к природе непосредственно. Вместо этого, оно вначале налагается на многосвязное многообразие принципов, уже существующее в сознании первооткрывателя. Затем к общественной практике прилагается вся мощь римановского по своей внутренней природе многообразия всех универсальных физических принципов, существующих в сознании тех, кто соучаствует в этих открытиях как в когнитивной форме знания.

Поэтому источником поддержания и роста потенциальной относительной плотности населения общества является не изолированное открытие, совершаемое изолированным индивидуумом. Правильнее будет сказать, что таковым источником является плодотворное воздействие индивидуума на знание, накопленное обществом к данному моменту, причем это воздействие представлено не только самим этим индивидуумом, но и другими членами общества, с которыми он сотрудничает, и теми, кто ушел раньше, внеся свою лепту в то, чтобы вызвать к жизни успешные перемены.

Этот вклад индивидуума функционально зависит от степени морального и (связанного с ним) когнитивного развития, достигнутой другими соответствующими членами общества. Если они невежественны в этом отношении, они будут склонны к глупой реакции даже на лучшие и благороднейшие нововведения, – как мы это видим на наглядном примере общей деградации нынешнего населения США в научной и иных культурных сферах по сравнению, скажем, с уровнем профессионалов двумя - тремя поколениями раньше.

Здесь дело не просто в накоплении формального знания физических принципов. Совокупность принципов, содержащаяся в такой развитой памяти о предыдущих открытиях принципа, намного превышает сумму своих отдельных частей. История, известная или неявно отражающаяся в своем многообразии, посредством которой эти открытия принципа начинают существовать для данного индивидуального ума как знание, выражается, – в единстве соответствующих идей, – в некоем качестве, которое лучше всего назвать качеством «суждения». Это качество «суждения» отсылает нас к концепции, иногда именуемой «одновременностью вечности».

Пространство-время, в котором мы мыслим

Данная точка зрения на образование открывает перед нами два направления для дальнейшего размышления и исследования.

Первое из соображений заставляет нас спросить самих себя: какое значение для применения физической науки имеет перенос акцента с тех действий, которые, как воображает распространенное сегодня «общественное мнение», совершаются в сфере, которую мы могли бы рассматривать как чувственную сферу практики с фиксированными аксиомами, – в иную область, где наибольшей значимостью обладают когнитивные акты генерации экспериментально подтверждаемых открытий универсального физического принципа и воспроизведения этих открытий в сознании? Эти последние акты соответствуют такому роду идей, которые не видны чувственному восприятию, чье существование, однако, не только продемонстрировано, но и является всецело действенным в нашем функциональном отношении к Вселенной.

Второе соображение состоит в следующем: что означает такая перемена точки зрения в том, что касается практики физической науки, для развития как морального, так и физического потенциала отдельной личности и общества? Что означает это изменение индивидуума для выживания и прогресса культур и цивилизаций?

Взглянем на эти вопросы не только с точки зрения физической науки и экономики, как они могли бы быть определены обычным образом, но и с точки зрения классических художественных произведений.

В каком отношении находится ученик Джонни в сегодняшнем школьном классе, только что успешно воспроизведший в своем сознании когнитивный акт определенного открытия принципа, совершенного Архимедом, к самому Архимеду, убитому римлянами примерно 2312 лет назад? Давайте спросим: если рассматривать эту ситуацию «изнутри» памяти Джонни, вспоминающего этот акт открытия Архимеда, – какой промежуток времени отражается в этом действии, связывающем акт мысли Архимеда и то воспроизведение этой мысли, которое совершено сознанием Джонни? Это по-настоящему восхитительный парадокс! И, что важнее, изучение этого парадокса ведет нас к пониманию самых трудных вопросов, относящихся к значению «первоначального накопления».

Чтобы понять значимость того, что я только что сейчас написал, осознáем, что пережитое человеком знание акта открытия, выполненного Архимедом, качественно повышает мощь обладающего этим знанием по сравнению с тем, кто им не обладает. Таким образом, Джонни не просто воспроизвел копию образа; Архимед, по сути, передал способности Джонни мыслить и действовать некоторое особое качество выросшей мощи. В этой степени и общество, к которому принадлежит Джонни, повысило свою власть над природой.

Поэтому связь между Архимедом и обществом Джонни не есть простая связь; сознание Архимеда эффективно воздействует на общество Джонни, меняет общество Джонни, действуя, с соответствующей эффективностью и соответствующим образом, через сознание Джонни. В свою очередь, Джонни, поняв те преимущества, которые сейчас дает принцип Архимеда, улучшил результаты жизни Архимеда.

Таким путем, через отношения, первично определяемые в категориях познания, мы в состоянии изменить результаты прошлого, – так же, как мы можем изменить и будущее, которое возникнет спустя долгое время после нашей кончины.

Рассмотрим место первоначального открытия, – например, открытия Архимеда, – когда оно стало существовать, как нечто лично усвоенное, в памяти Джонни, в акте воспроизведения Джонни чего-то, схожего с «Афинской школой» Рафаэля. В рамках этого воспроизведения, – развития знания универсальных принципов, – порядок следующих друг за другом открытий хорошо определен, но в акте, происходящем в памяти Джонни и непосредственно связывающем двоих – Архимеда и Джонни, отсутствует какое-либо понятие интервала «отсчитываемого по часам» абсолютного времени, разделяющего их. В этом мгновенном отношении, возникающем между мыслью Джонни и мыслью Архимеда, двадцать три столетия протекшего между ними времени «растворяются» в интервале, длящемся как бы лишь момент.

Если исключить вопрос об упорядочении последовательности таких идей, – всякая пара личностей, разделяющих знание об открытии такого принципа или опыт его воспроизведения, живет как бы заново родившись в этот момент – в момент совместно переживаемой «одновременности вечности». В сфере познания время, в первом приближении, сводится к восприятию относительного порядка следования когнитивных событий как таковых, но не интервалов «отсчитываемого по часам» времени между такими последовательными событиями; здесь перед нами – понятие «наикратчайшего времени» Ферма, доведенное до своего гипотетического предела! Это рассуждение более или менее очевидно, но его следствия могут, на первый взгляд, произвести потрясающее впечатление.

Для успокоения возбужденного состояния ума, которое эти идеи могли бы вызвать у неподготовленного человека, вспомним смысл использования Платоном аллегории тускло освещенной пещеры. Нашим чувственным восприятием улавливается не реальная Вселенная вне наших тел, но скорее тени существующих и действенных в своем существовании, но невидимых объектов, тех, что именуются Лейбницем «монадами», – наподобие некоторых из тех объектов ядерной микрофизики, которые были вполне четко охарактеризованы современной экспериментальной физикой, начиная с открытия Вильгельма Вебера[39]. Это разграничение между восприятием и экспериментальной реальностью не делает наблюдаемую в опыте Вселенную менее реальной, но лишь напоминает нам, что процессы нашего восприятия, представляющие собой органические части жизненного процесса, говорят нам о том, что в них испытывается, но не о реальности, от которой происходит этот опыт. Это разграничение означает, что мы должны обратиться к методам физической науки, – как поступил биогеохимик Вернадский в отношении биосферы, – чтобы открыть, в чем состоит реальность тех эффектов, о которых сообщают нам наши чувства.

Таким образом, мы имеем два противоборствующих мнения относительно природы физической Вселенной.

С одной стороны, есть ошибочная, но общераспространенная точка зрения физики, базирующейся на априористской евклидовой или аналогичной геометрии, в которой чувственное восприятие интерпретируется в соответствии с произвольным допущением, будто реальная Вселенная за пределами наших тел является евклидовой или, самое большее, неевклидовой. Такая пребывающая в заблуждении персона воображает, что чувства – это некое прозрачное окно, предназначенное для того, чтобы наблюдать через него реальные события в мире вокруг наблюдателя в их «голом виде». Сторонник «неевклидова» подхода, в отличие от «евклидовца», признает кривизну физического пространства-времени в крупном масштабе, но в других отношениях не избавляется от аксиоматических допущений априорного характера, касающихся пространства, времени и материи[40].

С другой стороны, есть точка зрения, потенциально разработанная в диалогах Платона, согласно которой реальным действием во Вселенной является когнитивное действие, позволяющее нам извлечь правдивое содержание из парадоксального, и потому ложного, ограниченного восприятием представления о «Вселенной нашего опыта». Мы признаем, что по «внешним сенсорам» нашего «космического корабля» нечто ударяет реально, – но причина удара должна быть определена научно путем применения методов современной экспериментальной физической науки, введенных Николаем Кузанским. Различие между этими двумя взаимно противостоящими точками зрения ведет к соответствующим различным концепциям природы пространства, времени и материи.

Согласно популярному взгляду, – представляющему собой патологию, – Архимед всего лишь передал Джонни «информацию», как бы в запечатанной бутылке, брошенной в океан двадцать три века назад. Согласно же другому взгляду, Архимед совершил действие, меняющее Джонни и общество Джонни; он передал Джонни не просто «информацию», но выросшую способность к действию. То, что Джонни пережил заново это открытие, также изменило исторический результат жизни Архимеда. Поэтому для таких случаев и применяется термин «одновременность вечности».

Открытие универсальных принципов, лежащих в основе этих, как доказывается экспериментально, реальных и действенных в своей реальности объектов, выступает в качестве определяющей характеристики лично усвоенных открытий, «область обитания» которых есть эквивалент «Афинской школы» Рафаэля. Результат имеет форму римановского многосвязного многообразия. Именно этим многообразием, представляющим текущее состояние суверенных когнитивных способностей индивидуального сознания, «управляется» акт открытия, совершаемый индивидуумом.

Итак, – если как бы принять собственно «школьную» точку зрения, – понятия пространства, времени и материи выглядят как чисто относительные. Центральное место в этой «школьной» точке зрения занимает относительное положение того или иного когнитивного действия, – например, открытия универсального принципа, – как элемента последовательности, в пределах которой это действие может порождаться в рамках чисто академического подхода. Педагогически – это полезное первое приближение, но оно не дает истинной картины относящихся к данному вопросу фактов.

Истина здесь кроется в реакции Вселенной на действия, направляемые когнитивным прогрессом в сфере прикладного человеческого знания. Именно реакция Вселенной на наше сознательное вмешательство, – как при применении методов экспериментальной науки, – позволяет нам определить для рассматриваемых процессов «истекшее время» в осмысленном, релятивистском его понимании. Таким образом, наиболее важные реальные эффекты описываются не в категориях линейного абсолютного времени, но скорее в виде циклов, не обязательно простых, выражающих относительный интервал времени, характеризующий причинную связь между определенными действиями и их результатами при данном состоянии общественной практики. Изменение этих характеристик, – в смысле предварительного определения характеристики многосвязного многообразия, данного Риманом, – и составляет адекватное содержание обобщенного понятия римановского многообразия.

Таким образом, скачок вверх, к возникновению подлинно человеческого существа, происходит тогда, когда когнитивное развитие дает индивидууму силы для того, чтобы сбросить подобный тюрьме кокон слепой веры в «чувственную достоверность» и обнаружить истинную реальность в тех идеях, в которых и заключена способность к изменению закономерной причинно-следственной упорядоченности Вселенной нашего обитания. Чувственное восприятие тогда «понижается в статусе» до реально причитающегося ему уровня – явлений, всего лишь теней реальности, существующей в виде этого многообразия принципов, действительно управляющих Вселенной.

Необходимая поправка вносится моим определением изменений потенциальной относительной плотности населения в обществах в целом. Я определяю термин «анти-энтропия», имея в виду Кеплера, таким образом, чтобы этот термин соответствовал «орбитальной траектории» роста потенциальной относительной плотности населения (я еще подчеркну важность этого характерного момента в следующей главе настоящего доклада). Данное определение анти-энтропии соответствует в таком случае функционально упорядоченной последовательности изменений относительных «ценностных показателей» общества как единому процессу: «траектории» изменения потенциальной относительной плотности населения общества. Мы должны измерять не изменение как таковое; мы должны измерять скорость изменения, характеризующую непрерывно продолжающийся процесс, – как определял изменение Платон, как характеризовал закономерную организацию Солнечной системы Кеплер, как открытием Римана определяется характеристическое изменение при переходе от одного многообразия к другому – преемнику первого.

Наша задача – не просто измерить этот процесс, но вызвать его к жизни, «запустить» желаемую скорость изменения в соответствии с одобренным нами замыслом.

Таким образом, определив науку как нечто, означающее исключительно практику процесса познания в деле открытия и применения универсальных физических принципов с целью воплощения в жизнь такого анти-энтропийного прогресса общества, мы открываем путь к обнаружению действенной реальности вне наших тел, соответствующей истинным идеям, рождающимся внутри нас.

Наиболее непосредственно важная проблема метода, которая ставится такого рода соображениями, – это проблема действенного замысла. Этим, как я подчеркну в следующей главе, указывается та движущая причина, которая позволяет ввести понятие функциональной скорости непрерывно продолжающегося изменения, – в отличие от ошибочного метода “post hoc, ergo propter hoc”, «соединения точек», того ошибочного метода, который является общим для работ Клавдия Птолемея, Коперника, Браге и Галилея.

Те действия, через посредство которых сознательная целенаправленная деятельность вызывает анти-энтропийные изменения в процессах, определяющих потенциальную относительную плотность населения общества, не являются продуктом «интенсивных соударений» индивидуальных человеческих воль. Режим таких «соударений», – на манер предписаний англо-британских эмпириков, например, – может привести только к энтропийным, в конечном счете, эффектам для общества. Анти-энтропийные эффекты достигаются только через сознательный целенаправленный (т. е. добровольный) выбор позитивного намерения действующим субъектом в процессе познания.

Музыкальный пример

Для обсуждения этих различий используем в качестве эталона для сравнения представление о том сознательном выборе типа действий, который определяет изменение поведения при усвоении подтвержденного открытия универсального физического принципа. Рассмотрим пример – из числа требований, определяющих стандарт исполнения классического музыкального произведения того типа, который был создан такими мастерами классической полифонии, как Моцарт, Бетховен, Шуберт и Брамс, на фундаменте, заложенном творчеством И. С. Баха.

Здесь исполнитель не просто следует нотам, указанным в партитуре. Нет, суть такой классической полифонии требует, чтобы исполнитель исходил из понимания: в чем заключается замысел композитора, который должен быть осуществлен к моменту, когда исполнение дойдет до заключительной части произведения? Во всех таких случаях, в противоположность жалким воззрениям и практике Рамо или предписаниям Фукса, построение произведения определяется принципами, качественные характеристики которых полностью соответствуют характеристикам универсального физического принципа. Цель состоит в том, чтобы сформировать идею в сознании как исполнителя, так и слушателя, – идею, качественно близкую к идее научного принципа.

Действуя таким образом, морально ответственный профессиональный исполнитель не выступает перед публикой (кроме как в порядке педагогического эксперимента, педагогического диалога) до тех пор, пока не «схватит» своим сознанием все произведение в целом, как если бы оно представляло одну идею, сжатую в виде мгновенной мысли в памяти. В то же время в тщательной исполнительской работе каждый момент необходим для того, чтобы вызвать этот эффект в сознании слушателей. Именно эти соображения побуждают профессионалов, чье вдохновение морально мотивировано, работать над исполнением произведения мастера снова и снова, на протяжении всей своей жизни, с постоянной решимостью передать идею лучше, чем до сих пор. И благодаря такому пожизненному упорству они совершенствуются сами и способствуют совершенствованию тех, кому помогли их предшествующие выступления.

Иными словами, исполнитель и композитор в данном случае объединяют свои усилия, чтобы открытую композитором идею, заключенную в его замысле, воспроизвести в сознании слушателя. Иначе говоря, при хорошем исполнении такого классического музыкального сочинения тем самым передается идея – в том же самом смысле, в каком идея принципа, ранее открытого Архимедом, может быть воспроизведена в сознании сегодняшнего ученика.

Исполнение классического музыкального произведения, составленного в соответствии с традицией хорошо темперированной полифонии И. С. Баха, выражает в точности тот же самый принцип, который связан с передачей идеи принципа от сознания Архимеда к Джонни. Суть такого сочинения не лежит в чувственной сфере как таковой. Правильнее будет сказать, что, как и при любой экспериментальной демонстрации концепции универсального принципа, чувственные аспекты процесса опосредуют передачу идеи, которая не может быть открыто выражена непосредственно в самом исполнении.

Как напоминает нам поэт Джон Китс, именно неслышный звук идеи мотивирует создание и исполнение и составляет истинную тему такого классического произведения, – а не чувственные эффекты как таковые. Исполнение – это эксперимент, который должен продемонстрировать и тем самым передать другим принцип, идею, составляющую замысел произведения. По видимости, исполнение принадлежит чувственной сфере, и то, что делается в этой сфере, должно быть сделано хорошо; но содержание исполнения относится к более высокой, когнитивной сфере.

Конечно, когда музыкант впервые усваивает эту концепцию, первоначальное осознание именно такого характера истинной сущности той идеи, которая должна быть передана исполняемой музыкой, вызывает ощущение священного трепета. Это – трепет того же рода, что и переживаемый учеником, впервые распознающим какую-либо истинную идею универсального принципа.

Точно так же, как всякое экспериментальное доказательство универсального принципа должно удовлетворять строгим стандартам разработки и осуществления, – столь же трудно приходится и великому артисту-исполнителю. Но передаваемая идея по достоинству принадлежит миру «Афинской школы». И отсюда следует, что, благодаря мощи и авторитету баховской традиции Моцарта, Гайдна, Бетховена, Шуберта и Брамса, нет дисциплины, более подходящей для того, чтобы передать такого рода коммуникативный акт с такой красотой и точностью, нежели учение о хорошо темперированной классической полифонии со сквозной разработкой мотива.

Исполнитель, обладающий необходимой квалификацией, пытается вызвать этот эффект у отдельного слушателя, по крайней мере у некоторой части публики. Для этого исполнитель должен мобилизовать в себе определенного рода страсть. Эта страсть отвечает замыслу и означает ревностное стремление к тому, чтобы вызвать к жизни предполагаемый замыслом результат. Эта страсть и этот замысел владеют волей искусного исполнителя, – точно так же, как нахождение нужной гипотезы пробуждает когнитивную страсть и когнитивный замысел у открывателя нового универсального физического принципа или вдохновляет юного ученика воспроизвести в своем сознании первоначальное открытие Архимеда.

В такой сократовской страсти к правдивости заключено действенное качество моральной мотивации во всех аспектах общественной жизни отдельного человека. Таков тот принцип правдивости, который отличает классическое художественное произведение от романтизма, модернизма и «массовой культуры». Требование состоит в том, что искусство должно всегда быть правдивым и никогда не должно руководиться своеволием. Оно должно быть сообразовано с тем, что полезно понимать как благо.

Вообще говоря, понятие доброй воли должно пониматься в смысле страстного, действенного замысла, направленного на то, чтобы способствовать анти-энтропии человеческого существования: росту – на века – мощи человечества во Вселенной и его власти над нею.

Это должно стать законом для общества – но здесь вмешивается еще одна проблема. Кто побудит общество мобилизовать свои силы для такого рода целенаправленных действий? Что отличает людей, достигших той квалификации, которая требуется для руководства другими людьми?

На протяжении моего жизненного опыта я наблюдал в основном два типа проявления таких лидерских качеств, – по крайней мере, в хорошем приближении. В одном случае индивидуум поднимается над уровнем своего, по видимости (если судить по другим ситуациям), обычного поведения и идет на риск, в том числе и серьезный, в интересах страны или ради (как можно было бы сказать, не затрудняя себя точным выбором выражений) какого-либо другого «очевидно бескорыстного» благого дела. В другом, более существенном, случае мы имеем дело с зависимостью обществ, переживающих кризис, от появления и избрания исключительных личностей с подлинно лидерскими качествами. Для наших целей в данном докладе достаточно акцентировать внимание на этом последнем случае.

Моральная проблема, которую приходится с некоторой печалью наблюдать сегодня в обществе, причем у большинства, заключается в том, что люди низводят мораль до уровня некоторого сравнительно ограниченного представления об эгоистическом интересе или даже до уровня списка предписаний («делай то-то», «не делай того-то») по отдельным вопросам, на манер софистов.

У личности, чья самоидентификация соотносится с сознанием, «построенным» по образцу участников «Афинской школы», изображенной на картине Рафаэля, чувство собственной идентичности сопряжено с проникнутым любовью чувством долга перед умами, населяющими память о пришедших из прошлого открытиях принципа в сознании живущего индивидуума, и с дополняющим его чувством долга перед будущим человечества. Чувство собственной идентичности этой отдельной личности по существу своему проникнуто и когнитивным стремлением, и страстью, а не возникает просто в ответ на испытываемый чувственный опыт собственного пребывания в данном в восприятии настоящем времени.

Сравнительно ограниченные люди соотносят свой эгоистический интерес с узкими рамками нескольких лет или, самое большее, нескольких десятилетий жизни семьи, сообщества и страны, – и при этом их чувство ответственности привычно ослабевает, когда речь заходит о вещах более далеких от близких обычных представлений, связанных с эгоистическим интересом. Проблема, с которой сталкиваются подлинные лидеры общества, – в том, что большинство членов общества в действительности не стали взрослыми, и большинство, даже сегодня, никогда не повзрослеет. Они не достигли того уровня истинной зрелости, который воплощается в сознании, соотносящем свое существование с «одновременностью вечности». Хуже того, большинство из них и не желало бы попытаться достигнуть этого более высокого морального уровня: «у меня-де есть более насущные, непосредственные личные интересы и желания, о которых надо заботиться».

При исключительных обстоятельствах такие люди могут быть побуждены к тому, чтобы «подняться над собой» к более высокой мотивации; но это происходит лишь при исключительных обстоятельствах, в условиях стресса, и обычно лишь тогда, когда этот стресс сочетается с влиянием лидеров, обладающих исключительными качествами.

Самая серьезная моральная проблема у разных стран, чье население в действительности не является таким уж дурным, состоит в том, что до сих пор в истории лишь очень, очень малая часть всего населения достигала когда-либо подлинной интеллектуальной зрелости. В периоды кризисов дефицит таких редких личностей-лидеров или отказ признать их надлежащую лидерскую роль оказывались обычно более или менее фатальными для будущего данного общества в целом. Во всех крупных кризисах, как указывают лучшие образцы классической трагедии, общество потерпит поражение, – как это произошло с обществом Гамлета, – если его не «поднимет», хотя бы временно, правильное сочетание чувства кризиса и адекватного кризисному времени руководства[41].

Итак, по этой и родственным причинам, самый насущный долгосрочный интерес любого общества заключается в том, чтобы сформировать относительно как можно большее число по-настоящему взрослых членов общества, приближающихся к тому сознанию исторической «одновременности вечности», которое должна требовать от своего руководства страна в условиях системного кризиса. Поэтому только та страна, образовательная политика которой хотя бы приближается к стандарту универсального классического гуманистического образования, хорошо подготовлена к тому, чтобы либо избежать лишений, вызванных собственной политикой, и иных испытаний того же рода в их разрушительных формах, либо преодолеть их.

Поэтому неспособность развить и поддерживать качество населения соответственно этому стандарту, – при помощи классической гуманистической образовательной политики и иными средствами, – должна рассматриваться как одно из самых смертоносных проявлений «первоначального накопления»: «первоначальное накопление», происходящее в ущерб тому идущему по восходящей культурному развитию, от которого зависит успех цивилизованных форм человеческого существования.

Именно к исключительным личностям, удовлетворяющим тому стандарту зрелости, который заключен в уроке «Афинской школы», относится иногда употребляемый Платоном образ «правителя-философа». Аналогичный пример – выдающийся военачальник, пришедший к пониманию принципа «флангового подхода», противоречащего преобладающему мнению его подчиненных, благодаря чему возглавляемые им силы были ориентированы на образ действий, ведущий к победе.

Принцип лидерства, иллюстрируемый такими примерами, равно как и аллегорическим рассуждением Платона, состоит в том, что только те, кто соотносит свою, движимую личными интересами, индивидуальность с будущими последствиями выбранных ими вариантов действия, могут дать своему обществу необходимые указания относительно пути выхода из системного кризиса, в противном случае смертельного по своим последствиям, – подобного тому, который сегодня непосредственно угрожает всему человечеству.

Такие лидеры могут добиться успеха в этом качестве лишь при условии, что благодаря их вмешательству те, кто пойдет за ними, возвысятся до их собственной точки зрения на ориентиры, определяющие то будущее состояние человечества, которое должно быть достигнуто. Цель руководства при усилиях такого рода – в том, чтобы хотя бы на время поднять тех, кто следует за лидерами, выше обычной для них склонности к моральной заурядности, побудить их порвать с той привычной умственной и нравственной узостью, для которой «собственный личный интерес» привязан к «здесь и сейчас».

Метод осуществления этой лидерской функции – это тот метод, который мы лучше всего можем изучить, взяв за образец «Афинскую школу», подобно тому, как я использовал ее в качестве иллюстрации здесь. Чтобы выполнить эту руководящую функцию, лидер не может принять роль заурядного актера на сцене или экране; он должен стать и быть, когнитивно, тем героем, которого он играет в данный кризисный момент. В такой ситуации никакой сценарист, кроме него самого, не сможет сочинить для него те строки, которые он должен произнести. Поэтому он должен сам отождествиться со своей ролью; он должен быть примером того – редко встречающегося – морально зрелого и страстного интеллекта, которого требует от него его роль.

2. Изменение как экономическая ценность

Парадокс, приведший Кеплера к созданию им в «Новой астрономии» современных оснований математической астрофизики, выражался в осознании им невозможности, используя господствовавшие математические методы XVI столетия (в целом довольно упадочного), предсказать как положение, так и скорость планеты в данное конкретное время в пределах ее известной орбиты как целого. Эта проблема, в частности, побудила Кеплера конкретно указать будущим математикам на необходимость открытия дифференциального и интегрального исчисления. Первоначальное и уникальное открытие дифференциального и интегрального исчисления Лейбницем было решением проблемы, поставленной Кеплером. Как я уже подчеркивал в предыдущей главе, в этом исчислении, в противоположность мистификациям фанатичных редукционистов Эйлера, Лагранжа, Лапласа, Коши и др., интервал между двумя моментами непрерывного процесса никогда не может быть сведен к простому линейному приближению.

Бред Эйлера, Лагранжа, Коши и прочих, выразившийся в их мошенническом ложном определении дифференциального и интегрального исчисления, в очередной раз «всплывает на поверхность» в качестве главного источника некомпетентности большей части практикуемых сегодня в мире способов расчета национального дохода. Исправленное, – соответствующее лейбницевской монадологии, – понятие дифференциала необходимо для того, чтобы определить ту форму расчетов, которая требуется для преодоления стандартных грубых ошибок в указании методов измерения относительной экономической ценности.

Во всех существенных парадоксах физической науки, включая физическую экономику, возникает сходная трудность. Как и в случае осознания Кеплером парадокса, приведшего его к открытию принципа гравитации, при любом решающем открытии принципа в науке имеющиеся парадоксальные данные означают, что настоящее определяется будущим[42]. Во всех случаях, когда траектории, в иных отношениях «регулярные», обнаруживают характерным образом неравномерную кривизну, – наподобие орбит в Солнечной системе, исследованных Кеплером, – мы сталкиваемся с этой концептуальной проблемой: полный орбитальный цикл Земли имеет регулярный характер (с определенными долговременными поправками), но попытка определить как положение, так и скорость планеты, исходя из наблюдений, сделанных за непосредственно предшествующий короткий интервал времени, терпит неудачу; таким образом, кажется, что будущее (видимая регулярность орбиты) определяет неравномерную кривизну интервала орбиты, непосредственно предстоящего в данный момент. То же самое качество «иронии» возникает, когда речь идет об осознании Ферма принципа наикратчайшего времени.

Таким образом, начиная с работ таких авторов, как Кеплер, Ферма, Гюйгенс и Лейбниц, одним из основных моментов, характеризующих научную работу, является способность предлагать типы математических функций, посредством которых мы можем предсказывать «траекторию» будущего развития ситуации, исходя из продиктованной пониманием переоценки наличного знания. Когда в центре нашего внимания оказываются вопросы прогнозирования будущего поведения человека, мы сталкиваемся с совершенно новым сортом проблем, более высокого порядка: с фактором того, что мы называем индивидуальной человеческой волей. Поскольку я неоднократно демонстрировал определенные уникальные и исторически значимые успехи в прогнозировании, у меня есть надлежащие права, позволяющие мне говорить о том, каким образом выражается эта проблема, когда речь идет об экономических процессах.

Указание академика Львова на некоторую долю издержек, обычно не принимаемую во внимание в сегодняшней стандартной практике бухгалтерского учета и экономических теориях, ставит перед нами проблему, которая не может быть решена путем толкований существующей доктрины. Ее решение требует революции в мышлении в вопросе об оценке издержек производства.

Согласно моей точке зрения в физической экономике, решение данного «бухгалтерского парадокса» элементарно по характеру, но не так просто в практическом отношении. Когда в науке возникают такие проблемы, точные оценки часто нам недоступны, но, тем не менее, практические методы подхода к подобным трудностям оценки могут более или менее легко быть прояснены для нас. Таков и случай, о котором я говорю здесь.

Предмет этой главы – оценка истинных издержек, связанных с потреблением, с учетом тех факторов, на которые указал академик Львов.

Об учете расходов на потребление

Как измерить «первоначальное накопление»? Я начну с того, что опишу два способа, – вначале один, потом другой, – которыми его измерять не следует. После того, как эти примеры будут приведены, мы рассмотрим причины тех, в высокой степени парадоксальных, эффектов, которые внутренне свойственны процессу приписывания «денежной цены» стандартному списку расходуемых материалов и предметов потребления.

Вопрос стоит так: Что есть чистый экономический рост? Точнее: Что есть чистый экономический рост, измеренный в категориях физической науки, а не сегодняшней практики ведения расчетов? Отсюда: Как мы охарактеризуем ту конкретную проблему измерения, которую ставит перед нами указание академика Львова на то, что я назвал проблемой «первоначального накопления»?

В ходе получасовой передачи по общенациональному телевидению в 1984 году я указал на сознательное мошенничество, осуществлявшееся в тот момент, в широком масштабе, совместными усилиями Федеральной резервной системы и федерального правительства США. Я назвал имя этого мошенничества: «индекс с учетом изменения качества»[43]. Это мошенничество практикуется и сегодня, с таким же «иррациональным энтузиазмом», как и в 1984 году.

Тогда имела место проблема, связанная с Федеральной резервной системой под руководством ее председателя Пола Волькера, предшественника Алана Гринспена.

Ряд последовательных изменений в политике Соединенных Штатов, начиная с конца 60-х гг., особенно при президентах «южной стратегии» – Никсоне и Картере, означал как для производительного потенциала, так и для уровня жизни наемных работников и пенсионеров США разорение в результате разного рода мер так называемой «жесткой финансовой экономии». Этому ограблению большинства домашних хозяйств и местных сообществ также соответствовало и снижение долгосрочных капиталовложений в базовую экономическую инфраструктуру, и истощение предпринимательского потенциала; среди последствий – рост реальной инфляции, поскольку речь идет о стоимости жизни для домашних хозяйств.

Это ограбление страны и ее населения приняло варварский характер в ходе осуществления программ безудержного «дерегулирования» при Картере. Самое страшное из опустошений, инициированных в картеровские времена, было связано с теми последствиями политики Федеральной резервной системы, которые сам председатель Волькер назвал «управляемой дезинтеграцией экономики»[44]. Эта управляемая дезинтеграция экономики (появившееся в 1975 году новое имя для того же самого курса, который проводился при Никсоне и в Британии при правительствах Вильсона и Тэтчер) и есть причина системного кризиса, десятилетиями прогрессировавшего и достигшего сейчас своей нынешней терминальной стадии.

В результате ряда мер, последовательно предпринятых при президентах Никсоне и Картере, физические издержки, требуемые для поддержания ранее существовавшего уровня физической производительности, стали превышать общий «чистый» физический выпуск продукции экономики США. На первый взгляд, большинство профессиональных экономистов должно было бы сразу встревожиться, услышав такое утверждение; тем не менее, – несмотря на их неадекватную (хотя и объяснимую) реакцию на мое выступление, – только что сказанное мною есть не более чем истина. Эта истина становится очевидной, если внимательно вглядеться в реальную ситуацию, а не в фальсифицированные выводы, обычно вычитываемые из тех лживых интерпретаций, которые свойственны официальной статистике. Это – один из тех фактов, на которые указывал академик Львов в своем свидетельстве перед Думой. Чтобы разрешить этот весьма важный вопрос, поставленный таким образом, достаточно определить тот круг фактов, который должен быть принят во внимание для того, чтобы внести в предмет ясность.

Прежде всего, мы должны измерять характеристики функционирования национальных экономик в физических терминах, а не в обычных бухгалтерских категориях, по сути своей вводящих в заблуждение. Это означает, что мы должны измерять затраты и выпуск в расчете на душу населения, на работника, на квадратный километр, а также в категориях изменения демографических характеристик домашних хозяйств и населения в целом. Мы должны включить в рассмотрение износ базовой экономической инфрастру